Во время обстрела солдат упал в старую криницу и увидел на дне то, чего никак не ожидал

— спросил он громче.

Глеб немного помолчал.

— Лариса знает ровно столько, сколько ей полезно знать.

— Она думает, что я хотел украсть дом.

— Она и раньше была готова в это поверить. Ты же любимчик. Вера тебя жалела, бабка защищала, а Лариса всю жизнь оставалась второй.

— Поэтому ты решил пользоваться ею?

— Я на ней женился.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ из тех, что ты заслужил.

Дождь усиливался. Вода струилась по камням. Даниил почувствовал, как его начинает трясти — от холода, от боли, от ярости.

— Вы подделали мою подпись.

— Не мы. Есть люди, которые делают это аккуратно. Твоя подпись простая, даже смешная.

— А нотариус?

Глеб вздохнул, будто разговор начал его утомлять.

— Нотариусы тоже люди. Один не смотрит внимательно, другой любит деньги, третий доверяет знакомому посреднику. Тебя это уже не должно волновать.

Он отступил от края. Сверху послышался тяжёлый скрежет бетона.

— Глеб, — тихо сказал Даниил. — Не делай глупостей.

Лицо снова появилось над колодцем.

— Глупость — это лезть туда, куда тебя не звали.

— Меня будут искать.

— Кто? Бывшая жена? Решит, что ты опять спрятался от проблем. Сестра? Она уверена, что ты мошенник. Мать? У неё давление, ей сейчас не до поисков.

В горле у Даниила поднялся ком. Даже не от страха — от того, насколько точно Глеб бил по больному.

— Кирилл, — сказал он.

Глеб на секунду отвёл взгляд.

— Детям быстро объясняют взрослые ошибки.

Плита сдвинулась. Сверху посыпалась земля. Серый круг света начал сужаться. Даниил вскочил, но поскользнулся и ударился плечом о стену. Боль пронзила руку.

— Глеб! — закричал он. — Стой!

Ответом был только скрежет.

Когда наверху осталось узкое мутное отверстие, Глеб произнёс:

— Коробку можешь оставить себе. Там наверняка половина сгнила. Заодно подумаешь, стоило ли всё это твоего упрямства.

Потом стало темно.

Даниил кричал долго. До хрипоты, пока горло не начало саднить, пока голос не превратился в сорванный сип. Он стучал камнем по стенам, по плите, звал соседей, мать, Елену, кого угодно. Но дом стоял на окраине, дождь шумел густой стеной, ветер гнул ветки, и его голос, наверное, растворялся в мокрой земле.

Он сел, прижимая коробку к груди. Фонарик на телефоне мигал — заряд уходил быстро. Запись всё ещё шла. Даниил не знал, слышен ли на ней разговор. Не знал, сохранится ли файл, если телефон погаснет. Не знал, сможет ли выбраться сам.

В какой-то момент он подумал об отце. Не о том человеке, которого ненавидел все эти годы, а о другом — о мужчине, который, возможно, тоже стоял когда-то ночью у этого колодца, с дрожащими руками, и прятал правду, потому что не сумел защитить семью иначе. Даниил не простил его исчезновения. Даже сейчас не был уверен, что сможет. Но ненависть, которую он носил в себе двадцать лет, дала трещину — такую же неровную, как бетонная плита над головой.

Телефон внезапно завибрировал.

Экран вспыхнул. Одна слабая полоска связи.

Елена.

Он едва не выронил аппарат.

— Даня? — её голос прорывался с помехами, далёкий и тревожный. — Где ты? Я уже час тебе звоню.

— Лена, — прохрипел он. — Я у бабушкиного дома. Во дворе. В колодце.

— Что?

— Провалился. Глеб… он закрыл меня плитой. Слушай внимательно. Вызывай спасателей. И полицию. Ларисе не звони. Никому из них не звони.

— Ты ранен?

— Не знаю. Колено, плечо. Очень холодно.

— Даня, говори со мной, слышишь?