Во время обстрела солдат упал в старую криницу и увидел на дне то, чего никак не ожидал

— У меня запись. Он признался. Коробка… документы отца… всё в колодце…

Связь оборвалась.

Он уставился на экран. Полоска исчезла. Заряда оставалось четыре процента.

Через несколько минут телефон погас.

Потом время распалось на куски. Даниил то сидел, то пытался подняться, то снова сползал по скользкой стене. Вода казалась всё холоднее. Ноги начали неметь. В темноте каждый звук становился огромным: капли, дыхание, шорох корней. Один раз ему показалось, что наверху кто-то зовёт его, но это оказался ветер.

Он думал о матери. О её руке в дверном проёме. О том, как она ушла, не сказав ни слова. Что она знала? Почему молчала? Боялась Глеба? Стыдилась? Пыталась защитить Ларису? Или просто устала от правды так, как устают от постоянной боли?

Когда наверху наконец раздались голоса, Даниил уже не смог кричать. Он только ударил камнем по стене. Раз. Ещё раз. И ещё.

— Здесь! — донёсся приглушённый голос. — Он здесь! Живой!

Свет ударил сверху так резко, что он зажмурился.

— Даниил! — кричала Елена. — Ты меня слышишь?

Он хотел ответить, но из горла вышел только сип.

Потом были верёвки, лестница, чужие руки, запах мокрых курток и бензина от генератора. Его поднимали осторожно, но боль всё равно вспыхивала при каждом движении. Когда он оказался на поверхности, первым увидел Елену. Она стояла без зонта, волосы прилипли к лицу, губы посинели от холода. Рядом Кирилл плакал, уткнувшись в куртку соседки Валентины.

— Зачем ты его привезла? — прошептал Даниил, когда его положили на носилки.

— Он услышал звонок, — Елена попыталась улыбнуться, но лицо дрогнуло. — Я не смогла оставить его одного.

Кирилл вырвался и подбежал.

— Папа!

— Тихо, дружок. Всё хорошо.

— Ты весь в грязи.

— Бывает.

Мальчик схватил его за пальцы. Ладонь у него была горячая, маленькая, живая. Даниил закрыл глаза.

Коробку он не выпустил. Даже когда врач пытался разжать его руки, он прохрипел:

— Нельзя. Это доказательства.

Елена наклонилась ближе.

— Я возьму. При тебе. Смотри, она у меня.

Только тогда он позволил ей забрать жестянку.

В больнице выяснилось, что переломов нет. Зато были сильное растяжение связок, ушиб плеча, переохлаждение и сотрясение. Его оставили под наблюдением. Он лежал в палате с белыми стенами, слушал, как за занавеской пожилой мужчина спорит с медсестрой из-за капельницы, и снова и снова просыпался от ощущения, что над ним сдвигается плита.

Елена пришла утром. Принесла тёплые носки, зарядное устройство и контейнер с сырниками.

— Ешь.

— Не хочу.

— Я не спрашивала.

Она села рядом и достала его телефон.

— Файл сохранился.

Даниил медленно повернул голову.

— Слышно?

— Слышно. Не идеально, но достаточно. Его голос, твои вопросы, признание про подпись.

Он закрыл глаза. Воздух вышел из груди длинно и болезненно.

— Полиция?

— Заявление приняли. Сначала дежурный делал вид, будто у вас обычная семейная ссора из-за дома. Потом я включила запись. Вид у него сразу изменился.

— Глеб?

— Дома его не оказалось. Лариса сказала, что он уехал по делам. Его ищут.

— Мама?

Елена помолчала.

— Ночью ей стало плохо. Соседка вызвала скорую. Она в кардиологическом отделении, в соседнем корпусе.

Даниил попытался сесть. Голова сразу пошла кругом.

— Лежи.

— Мне нужно к ней.

— Сейчас тебя не пустят. И ты не дойдёшь.

— Она знает?

— Пока не всё. Я сказала только, что ты жив и что нашлись старые документы. Она плакала.

Даниил отвернулся к окну. По стеклу стекали дождевые капли. За окном серело больничное утро, мокрые деревья стояли неподвижно.

На третий день в палату пришла Лариса.

Она остановилась в дверях, вцепившись в ремешок сумки. Макияж размазался, волосы были собраны кое-как, лицо осунулось. Даниил никогда не видел её такой растерянной.

— Можно?