Врач попросил мужа выйти. И задал мне один вопрос

— Мне стало плохо после процедуры. Увезли снова. Потребовалась повторная операция. Потом температура держалась целую неделю.

Инна Леонидовна отложила ручку в сторону.

— Зоя, я видела на УЗИ изменения в эндометрии, которые характерны для последствий тяжелого прерывания. Но чтобы поставить точный диагноз, нам потребуется гистероскопия — это исследование полости матки изнутри. И только теперь, когда вы сказали правду, картина начинает складываться. Раньше, я так понимаю, вы не рассказывали предыдущим врачам о той беременности?

Я опустила глаза.

— Нет. Я всегда говорила, что беременностей не было. Ни разу не призналась.

Врач вздохнула, но без осуждения.

— Это многое объясняет. Без полного анамнеза мы шли вслепую. Теперь я смогу вам помочь по-настоящему.

Я сидела и смотрела на её руки. На рабочий стол, на карту с моим именем. Мне было тридцать четыре года, я работала учительницей начальных классов в местной школе номер семнадцать, и у меня в каждой комнате квартиры стояло что-то для будущего ребёнка. Маленький стульчик. Погремушка. Ползунки на вырост. Четыре года бесконечного ожидания, аккуратно расставленного по полкам. И вот теперь кто-то наконец назвал причину вслух.

— Это поддаётся лечению? — с надеждой спросила я.

— Да. Потребуется гистероскопия, затем, скорее всего, операция по рассечению спаек, и шансы довольно хорошие. Но мне нужна полная картина. И ваш муж тоже должен об этом знать.

Я невольно вздрогнула.

— Он не знает? — уточнила врач.

— Вы мне скажите.

— Нет. Не знает. Абсолютно никто не знает.

Инна Леонидовна помолчала, а затем твердо сказала:

— Зоя, без полной картины я просто не смогу вам помочь. Вам придётся всё рассказать. Это не просьба — это обязательное условие успешного лечения.

Я вышла в светлый коридор. Егор сидел на банкетке и снова хрустел пальцами. Увидев меня, он сразу встал.

— Ну что?