Все были уверены, что этот союз обречён, но брачная ночь неожиданно изменила всё

Дверь архива распахнулась сухим грохотом. Один из вооружённых людей ворвался первым, толкнув створку плечом. Позади появились Элеонора и мой отец — напряжённые, бледные, в неверном свете свечи.

Её первый взгляд был направлен прямо на руки Родриго. На документы, на медаль, на мою позу. Она всё просчитала в одно мгновение и поняла, что уже опоздала.

— Отдай их мне, — сказала она.

Это была не мольба, это был приказ, произнесённый с холодом человека, который слишком много лет привык к тому, что мир повинуется. Родриго не раздумывал и не сдвинулся с места.

— Нет.

Элеонора сделала ещё один шаг.

— Ты ещё можешь избежать большей катастрофы. Если эти бумаги покинут эту комнату, падёт не только одна ветвь двора. Рухнут союзы, браки, клятвы, целые состояния.

— Тогда вам следовало подумать об этом, прежде чем ради них в ход пошли убийства и ложь, — ответила я.

Мой голос прозвучал иначе.

Не громче, а увереннее. Элеонора посмотрела на меня с почти восхищённым презрением.

— Твоя мать оставила тебе своё упрямство.

— А вы превратили это упрямство в повод для её преследования.

Я увидела, как что-то жёсткое мелькнуло в её глазах. Ни вины, ни раскаяния. Только память.

Родриго сделал шаг вперёд, встав рядом со мной.

— Рядом со мной.

Этого крошечного жеста было достаточно, чтобы изменить всё. Он больше не прятал меня. Он признавал меня, стоящую на тропе войны вместе с ним.

— Отойдите от двери, — сказал он. — Мы выходим.

Один из вооружённых людей потянулся к мечу, но Элеонора подняла два пальца, не отводя взгляда.

Мужчина остановился. Она всё ещё верила, что сможет вернуть контроль с помощью слов.

— Ты придаёшь этой ночи слишком большое значение, племянник. Что ты сделаешь? Спустишься в большой зал с дрожащей девчонкой и горсткой старых бумаг? Попросишь тех самых дворян, которые насмехаются над тобой, короновать неудобную правду?

Родриго заговорил с таким спокойствием, что я поняла, как долго он ждал подобного мгновения, не зная, когда оно наступит.

— Нет, я сделаю кое-что попроще. Я заставлю двор увидеть, кто стоял за убийствами, совершёнными ради того, чтобы женщина не узнала своего имени.

Мой отец наконец отреагировал.

— Хватит! — воскликнул он срывающимся голосом. — Каталина, ты не понимаешь масштабов происходящего. Послушай меня. Я всё ещё могу что-то уладить. Я всё ещё могу говорить за тебя.

Я посмотрела на него не со слезами, не с мольбой, а с ясностью, из которой уже не было возврата.

— В этом всегда и была проблема, — сказала я. — Ты говорил за меня ещё до того, как я научилась говорить сама.

Мой отец открыл рот, но не нашёл слов.

Было поздно. Поздно для нежности, поздно для власти. Поздно притворяться, что всё это было защитой, а не трусостью, приукрашенной долгом.

Тогда Элеонора потеряла последнюю каплю терпения.

— Закройте дверь, — приказала она.

Двое мужчин двинулись вперёд.

Один к Родриго, другой ко мне. Я не успела сделать и шага. Родриго двинулся первым, быстрый как пламя на сухом ветру.

Он ударил первого по запястью рукоятью кинжала. Мужчина издал рычание, и меч со звоном упал на каменный пол. Второй попытался схватить меня за руку, но я инстинктивно отступила и бросила ему в лицо погасший канделябр, стоявший на столе.

Я не сбила его с ног, но этого хватило, чтобы он пошатнулся и закрылся руками. Всё произошло за одно биение сердца. Родриго воспользовался брешью.

— Сейчас, — сказал он.

Я не колебалась. Мы побежали…