Все были уверены, что этот союз обречён, но брачная ночь неожиданно изменила всё

Мы выскочили из архива, оттолкнув безоружного мужчину к дверному косяку. Элеонора крикнула что-то, чего я не разобрала. Мой отец позвал меня по имени, но оно уже не достигало меня.

Родриго знал планировку часовни и повёл меня по боковому нефу, затем по узкой галерее, спускавшейся к центральной лестнице старого крыла. Позади нас раздавались шаги, голоса, сбивчивые приказы. Весь дом начинал просыпаться, и, возможно, именно это нам и было нужно.

Достигнув верхней площадки, Родриго резко остановился. Внизу большой коридор, ведущий в зал приёмов, начинал заполняться людьми. Слуги, перепуганные дамы, полуодетые стражники, дворяне, выходившие из своих комнат с наспех накинутыми на плечи плащами.

Слух о несчастье уже распространялся быстрее любой заготовленной версии. Родриго посмотрел на меня. Пора.

Письмо моей матери было спрятано у меня на груди. Акт и медаль находились в руках моего мужа. Моего мужа, человека, о котором все говорили, что он никогда не станет настоящим мужем ни для кого.

Я кивнула. Мы спустились вместе. Голоса смолкли при нашем появлении.

Некоторые расступались по простой привычке, другие от растерянности. На мне всё ещё было свадебное платье, уже помятое, волосы частично распущены, а на лице не было того покорного блеска, которого ожидали от династической невесты. Родриго шёл рядом со мной с обнажённым кинжалом в одной руке и документами в другой.

Сцена была настолько неуместной, что весь коридор погрузился в молчание. Только когда мы подошли к дверям зала приёмов, из противоположной галереи появилась донья Клара с четырьмя старыми гвардейцами дома.

Это были не юнцы в безупречной форме, а мужчины, закалённые годами службы, из тех, кто признаёт истинную власть не по титулу, а по человеку, которого они видели удерживающим дом от распада, когда всё рушилось.

— Ваша светлость, — сказала Клара, склонив голову, — северное крыло уже закрыто.

Родриго кивнул.

— Отлично. Откройте двери.

Створки дверей зала распахнулись настежь. Внутри ещё оставалось несколько дворян с банкета, слишком заинтригованных или слишком пьяных, чтобы уйти окончательно. В углу дремали несколько музыкантов.

Архиепископ вполголоса беседовал с двумя советниками, а над главным возвышением высился балдахин, предназначенный для герцогской семьи. Наше появление оборвало все разговоры. Я никогда не забуду этот момент.

Весь двор ждал скандала. Весь двор получил нечто худшее. Правду.

Элеонора появилась через несколько секунд на другом конце зала в сопровождении моего отца и людей, которые ещё могли поддерживать этот фарс. Она вошла, красивая, собранная, почти царственная, но в её безмятежности появилась крошечная трещина. Впервые с тех пор, как я её увидела, я поняла, что и ей знаком страх.

Родриго поднялся со мной на возвышение. Он не оставил меня внизу, не спрятал среди дам или за церемониальной спинкой кресла. Он вывел меня рядом с собой, в самый центр всеобщего внимания.

— Слушайте все! — сказал он.

Он не кричал, в этом не было нужды. Его голос наполнил комнату властностью человека, который наконец перестал вести переговоры с самим собой.

— Этой ночью мою жену пытались отравить. Мартина, слугу этого дома, и Бланку де Риосальдо убили. Личные герцогские печати похитили, а документами из архива Монтемара попытались завладеть.

Ропот сотряс зал, как ветер сухую пшеницу. Элеонора сделала шаг вперёд.

— Это бред, произнесённый от усталости.

— Замолчите! — сказал Родриго.

Это слово прозвучало с такой безусловной властью, что даже музыканты выпрямились. Никто не помнил, чтобы герцог когда-либо так разговаривал со своей тётей.

— Дом, который вы хотели опустошить, ещё не закончил говорить, — добавил он.

Затем он поднял акт с королевской печатью.

— Здесь находятся доказательства того, что Марианна де Лириона, отстранённая много лет назад от официальной линии престолонаследия, оставила законную наследницу под тайной защитой. Эта наследница жива, и сегодня ночью её пытались использовать, скрыть и лишить права на собственное имя.

Ропот стал громче.

«Лириона», «престолонаследие», «законная наследница» — это были слова, способные свести с ума целые родословные. Я видела, как бледнеют лица. Видела, как советники склоняются друг к другу.

Видела, как архиепископ стиснул челюсти. Видела, как мой отец едва заметно закрыл глаза, как человек, который наконец слышит, как рушится дом, который он надеялся спасти. Затем Родриго повернул лицо ко мне и сказал то, что потрясло весь зал больше, чем любой документ.

— Моя жена больше никому не будет передана.

Тишина была такой глубокой, что я услышала собственное дыхание. Он говорил с таким спокойствием, что все содрогнулись: это больше не было пересказом слуха, а стало бесповоротным выбором. И тогда он добавил…