Я думала, что этот вечер будет обычным, но поведение зятя заставило меня принять неожиданное решение

— Ганна Мироновна… — повторял он, захлёбываясь. — Я не понимаю, как теперь жить. Не понимаю.

— Я тоже, сынок, — шептала я ему. — Я тоже не знаю.

Сначала он приходил часто. Мы сидели за кухонным столом, пили чай, иногда молчали по часу, иногда вспоминали Марьяну. Как она смеялась, когда волновалась. Как складывала полотенца ровными стопками. Как сердито морщила нос, если пирог подгорал. Каждая мелочь резала по сердцу, но это была общая боль. Мы делили её между собой, потому что никто, кроме нас двоих, не понимал до конца, кого мы потеряли.

Потом Остап стал появляться всё реже. А когда приходил, я всё чаще чувствовала от него запах спиртного. Он оправдывался: сперва выпивал по чуть-чуть, чтобы уснуть, потом стал не замечать, как этого «чуть-чуть» уже мало. Я видела, как он уходит на дно, но сама едва держалась. Я не знала, за кого хвататься раньше — за него или за себя.

Три месяца назад его выгнали с работы. Он пришёл на объект пьяным, и начальник больше терпеть не стал. После этого Остап почти исчез. Пару раз я встречала его мельком, и всякий раз он отводил глаза. Стыдился. Или боялся, что я увижу, каким он стал.

И вот теперь он стоял у моего порога в одиннадцатом часу ночи.

Я открыла сразу. Даже не спросила, кто там. Остап держался за косяк, словно без этой доски не устоял бы. Небритый, похудевший, в испачканной куртке, с красными глазами, в которых почти не осталось прежнего света. От него резко пахло алкоголем и холодом.

— Ганна Мироновна… простите, — выговорил он хрипло. — Я не знал, куда ещё пойти.

— Заходи, — сказала я тихо…