Я думала, что этот вечер будет обычным, но поведение зятя заставило меня принять неожиданное решение

Он переступил порог, качнулся, и я невольно протянула руку, чтобы поддержать. Провела его в гостиную, усадила на диван. Он опустил голову, сцепил пальцы, плечи его повисли так тяжело, будто на них лежала не куртка, а весь прожитый ужас.

— Я чай поставлю, — сказала я и ушла на кухню.

Пока вода закипала, руки у меня дрожали. Я спрашивала себя, зачем впустила его, почему не отправила домой, почему снова открыла дверь человеку, который сам себя разрушает. Ответ был простым и страшным: Остап был последней живой ниточкой, связывавшей меня с Марьяной. Когда я смотрела на него, я помнила, как любила его моя дочь. Его горе отзывалось моим собственным. А ещё где-то глубоко, в таком уголке души, куда я боялась заглядывать, шевелилось чувство, которому не должно было быть места.

Я принесла чай. Остап взял кружку обеими руками, но пить не стал — только грел пальцы о горячие стенки.

— Мне стыдно перед вами, — произнёс он после долгой паузы. — Я тогда, после похорон, обещал… обещал, что выкарабкаюсь. Что буду жить так, чтобы Марьяне не было за меня стыдно. А я не могу. Просто не могу.

Голос его сорвался. Он поставил кружку на пол, закрыл лицо ладонями.

— Я просыпаюсь и не понимаю зачем. Почему я здесь, а её нет? Почему я дышу, хожу, ем, а она… — Он задыхался от слёз. — Мне без неё ничего не нужно. Совсем ничего.

Я не смогла оставаться на расстоянии. Села рядом, обняла его за плечи. Он прижался ко мне, как испуганный ребёнок, и заплакал так, будто держался слишком долго и наконец сорвался.

— Знаю, — шептала я, гладя его по спине. — Знаю, мой хороший. Я сама каждый день об этом думаю.

Так мы просидели долго. Его рыдания стихали, возвращались, снова обрывались. Я чувствовала тепло его тела, тяжесть его головы у себя на плече, слышала, как сбивчиво он дышит. И вдруг меня пронзило простое, почти стыдное осознание: за много месяцев это было первое настоящее человеческое прикосновение. Не сухое рукопожатие, не случайное касание, а тепло живого человека рядом.

После смерти Павла я привыкла обходиться без объятий. Восемь лет одиночества научили меня не ждать, что кто-то положит руку на плечо, поправит одеяло, спросит, не замёрзла ли я. А после гибели Марьяны я и вовсе закрылась, как дом с заколоченными окнами. И вот теперь, обнимая Остапа, я поняла, как отчаянно мне не хватало этой близости. Просто чтобы рядом был кто-то живой.

Он поднял лицо. Мокрые ресницы, покрасневшие глаза, измученные губы. Столько боли было в его взгляде, что у меня перехватило дыхание….