Я год ухаживала за больной свекровью одна, а перед смертью она оставила мне странную просьбу
— Несколько миллионов? — Он замолчал, и в этой паузе было слышно, как жадность вытесняет всё остальное. — Ничего никому не показывай. Ни одному нотариусу, поняла? Я попробую вырваться на пару дней. Жди меня там.
Через два дня такси остановилось у покосившейся калитки. Богдан вышел из машины в дорогой пуховой куртке, с аккуратной модной стрижкой и загаром, который плохо вязался с рассказами о душных цехах и бесконечных переговорах. Он не был на похоронах матери, не держал её руку перед смертью, не видел, как крышка гроба закрыла её лицо. Но переступив порог родного дома, он спросил только одно:
— Где коробка? Показывай документы.
Марина сидела за кухонным столом. В печи еле тлели дрова, чай в чашке давно остыл. Она молча подвинула к нему папку. Богдан схватил её обеими руками, раскрыл, ожидая увидеть деньги, счета, завещания. Улыбка на его лице сначала застыла, потом стала кривой.
В папке лежали счета и квитанции: лекарства, которые не выдавали бесплатно; памперсы для взрослых; вызовы платных врачей; услуги сиделки на несколько дней, когда Марина уже не могла физически оставаться дома; кремация; поминальный обед; долги подруге; выписка с кредитной карты с набегающими процентами. В конце — общий итог, почти полмиллиона.
— Это что? — Богдан ударил ладонью по столу, и бумаги съехали на пол. — Ты издеваешься?
— Это расходы на лечение и похороны твоей матери, — сказала Марина спокойно. — Я потратила всё, что у меня было, и залезла в долги. Ты её сын. Хотя бы половину ты обязан вернуть.
— У меня нет таких денег! — Он покраснел, на шее вздулась жила. — Всё в проекте, я тебе сто раз объяснял!
— На куртку деньги нашлись, — Марина посмотрела на его пуховик. — И на отель по двенадцать тысяч за ночь. И на горный ресторан. Банковские операции не стираются, Богдан. Я всё видела.
Он побледнел, хотя загар всё ещё держался на лице. Глаза заметались по комнате, будто искали, куда спрятаться. Но уже через секунду он заставил себя улыбнуться и заговорил мягче:
— Марин, ладно. Мы всё обсудим. Я понимаю, ты устала, обижена. Только сейчас давай без истерик. Где настоящие документы? Где мамины деньги?
Она смотрела на его пальцы, нетерпеливо барабанившие по столу, на влажный блеск в глазах, на губы, уже готовые к новой лжи. Ей стало ясно окончательно: лечение, похороны, последние месяцы жизни Ганны Васильевны не значили для него ничего. Он приехал не к матери. Он приехал к наследству.
Марина достала из сумки копии документов. Оригиналы лежали в банковской ячейке, куда она успела отвезти их перед его приездом. Она не сомневалась: если Богдан почувствует выгоду, он способен уничтожить любую бумагу.
На стол легли решение суда и свидетельство о рождении. Богдан взял листы с раздражением, но уже через минуту его лицо изменилось. Он читал медленно, шевеля губами, спотыкался на официальных формулировках, возвращался глазами к одним и тем же строкам. Недоумение сменилось неверием, неверие — ужасом.
— Что это такое? — голос его сорвался. — Это подделка?…
