Я уже бросился к женщине, которую считал погибшей, но брат жены остановил меня одной фразой

В тот же вечер уже в конце она первый раз при мне сорвалась, и сорвалась не на меня. Дмитрий вышел из-за стола покурить, и она посмотрела ему вслед и сказала тихо, себе под нос: «Пять лет». Я спросил: «Что?» Она сказала: «Ничего».

А потом все-таки сказала. Она сказала: «Алексей, вы не думайте, что я святая и сидела-ждала. Я на него зла так, что иногда трубку не беру. Он мне каждый раз говорил: „Подожди, я решу“. И я ждала. И я на него зла, и на нашу мать зла, и знаете, на кого я больше всех зла? На себя». Я спросил: «Почему на себя?» И она ответила, и это, по-моему, самое честное, что мне вообще сказали за всю эту историю. Она сказала: «Потому что мне никто не мешал. Я знала адрес, я знала, где она работает, я стояла напротив этой школы, я могла подойти в любой день из этих пяти лет, в любой, Алексей. И я не подошла». Я спросил: «А почему не подошли?» Она долго молчала и потом сказала: «Потому что я трусиха. Я боялась, что она меня не захочет. Пока я не подошла, у меня была сестра, которая, может быть, обрадуется. А если бы я подошла и она бы отвернулась, у меня бы не осталось вообще ничего». И она вытерла лицо ладонью и сказала: «Так что мы с вашим Дмитрием одинаковые. Он ждал разрешения от матери, а я ждала разрешения от него».

Оба ждали, чтобы кто-то другой взял это на себя. Ночевали мы на курорте, Дмитрий взял два номера, я его об этом не просил, он просто взял. И вот ночь с пятницы на субботу я не спал вообще, и это была самая длинная ночь в моей жизни, длиннее той, что после похорон.

Я лежал и перебирал двадцать шесть лет заново. Со мной в тот день произошло следующее: мне не сообщили новость, мне переписали прошлое. Каждый эпизод, который у меня был про Ирину, за одну ночь получил вторую версию, и я лежал и просматривал их по очереди, как пересматривают старое кино, зная финал.

Юбилей в другом городе, где она носила тарелки, отказ от заведования. Фраза про приемную на даче в девятнадцатом, то, как она никогда не входила в комнату первой, то, как после рождения Даши первое, что она сказала мне по телефону из родильного отделения, было: «Она одна». Я тогда решил, что речь о том, что родилась не двойня, потому что у нас в роду двойни были, и посмеялся.

Я эту фразу двадцать четыре года помнил как смешную. В четвертом часу я вышел в коридор и постучал к Дмитрию, он не спал, сидел одетый на кровати. Я сел напротив и задал ему единственный вопрос, который у меня к нему был по-настоящему.

Я спросил: «Дим, а мне почему не сказал? Не Ирине — ладно, тебе мать запретила, — мне? Я двадцать шесть лет ее муж, я бы решил, что делать». Он молчал минуты две, а потом сказал: «Потому что ты бы сказал ей». Вот и все. Он мне не сказал не потому, что не доверял, а именно потому, что доверял: он точно знал, что я не выдержу и скажу Ирине…