Я уже бросился к женщине, которую считал погибшей, но брат жены остановил меня одной фразой

Сейчас они созваниваются раз в неделю. Даша ездила к ней в соседний город дважды, познакомилась с двоюродными братьями, и вот эта часть истории, единственная, получилась хорошая, и я за нее держусь. В июне мы с Мариной съездили в соседний город, она позвала, я согласился.

Мы поехали втроем с Дашей на моей машине, и вот эти сто девяносто километров я вел и все время ловил себя на том, что смотрю по сторонам не как обычно. Мы приехали, они показали нам город. И Марина повезла нас к большому озеру.

Это озеро, самое красивое, что есть в наших краях, и я там был раз пятнадцать за жизнь, с Ириной в том числе. Мы стояли на берегу, и Марина вдруг сказала: «Я сюда с восьми лет езжу. Каждое лето, каждое, без пропусков».

И Даша тогда сказала: «Мы с мамой тоже. Мы сюда каждый год ездили в августе». И вот мы втроем стояли на берегу и молча считали.

Марина ездила туда больше сорока лет, Ирина — примерно двадцать пять. Озеро одно. Берег там длинный, но не бесконечный, и в августе там всегда людно.

Ни один из нас не сказал вслух то, что мы все трое в тот момент подумали: что они могли там пересечься, что они, скорее всего, там пересекались, и не один раз за двадцать пять августов, что кто-то из них, может быть, обходил другую по тропинке или отдавал ей мяч, вылетевший из воды, что две женщины с одинаковыми лицами могли двадцать пять лет подряд загорать на одном берегу в трехстах метрах друг от друга. Мы постояли еще минут пять и поехали обратно. И вот там, у большого озера, я окончательно перестал злиться на Дмитрия.

И не потому, что простил, а потому, что понял бессмысленность. Злиться надо было в девятнадцатом или в семьдесят пятом, а сейчас злость некуда приложить: Ирину не вернуть, Галина Петровна стара, а Дмитрий и Марина сами живут с последствиями своего молчания. С Дмитрием у меня все сложно и, наверное, останется сложным.

Я с ним разговариваю. Мы виделись раз шесть с февраля. Я на него не кричал ни разу и, что интересно, не хочу.

Он и так накажен так, как я бы не придумал. Он единственный человек, который после возвращения Марины знал обеих сестер и всю историю целиком. И теперь сидит с этим почти один, потому что мать ничего не признает, Ирина умерла, а Марина разговаривает с ним вежливо и коротко, как с чужим.

Он мне в апреле сказал: «Алексей, я всю жизнь думал, что я просто такой человек спокойный, а оказалось, я просто трус, и я это узнал в пятьдесят девять». Есть вопрос, который мне задали уже несколько человек и который я сам себе задавал сотню раз: а стоило ли вообще Дмитрию мне это показывать? Ирина умерла, изменить ничего нельзя. Он мог промолчать еще сорок девять лет, и я бы дожил свою жизнь, вспоминая жену такой, какой я ее знал.

Без этой второй версии, которая теперь наложена на каждое воспоминание, мне было бы легче. Я отвечаю так и отвечаю уверенно. Он все сделал правильно, и это единственное правильное решение, которое он принял в отношении этой тайны.

Потому что, если бы он промолчал, у Марины не осталось бы никого, кто был связан с Ириной. Ни одного человека на земле, который знал бы ее и мог бы про нее рассказать. Мать не расскажет, мать это отрицает.

Дмитрий рассказать не может, он с ней говорит через силу. А я могу, и Даша может. И вот эта женщина, которая сорок девять лет жила без родной сестры, получила двух людей, у которых Ирина лежит в памяти живая, со всеми подробностями, до фартуков в цветочек.

Это не компенсация. Никакая это не компенсация, но это единственное, что вообще осталось возможным после двадцать первого января, и Дмитрий это сделал. Поздно, трусливо, через горнолыжный подъемник, потому что словами не смог…