Заключённый демонстративно выбросил его еду, не подозревая, что уже через минуту ситуация резко изменится

Спустя два дня провели внеплановый обыск. Он начался без заключённых, пока весь отряд работал на промзоне. Людей вернули только через пятьдесят минут. В бараке матрасы стояли на боку, тумбочки были распахнуты, фотографии валялись на полу, соль рассыпалась белой дорожкой. Возле места Ковалёва находился Гурьев. На куске ткани в его руках лежала заточка: обломок полотна по металлу, острый с двух сторон, рукоять обмотана четырьмя слоями синей изоленты.

Капитан заявил, что предмет найден внутри матраса у двери, в прорези по внутреннему шву. Ковалёв отрицал принадлежность. Для оформления акта Гурьев вызвал Резаного в качестве присутствующего. Гнездилов не сдвинулся. Он напомнил, что в час дня работал на участке раскроя по наряду № 18 и не видел обыска. После короткой паузы капитан позвал Гирю. Максим подошёл почти бегом и поставил подпись, не глядя на остальных; на это ему понадобилось заметно больше времени, чем обычно.

Подброшенный предмет связывали с Ковалёвым только место находки и составленный акт. Полотно происходило с участка, куда имел доступ весь рабочий отряд, а синяя изолента находилась на общем кипятильнике второго ряда. Прорезь во внутреннем шве матраса обнаружили без владельца спального места и без заключённых, которых вернули лишь через пятьдесят минут. Поэтому Андрей не спорил о внешнем виде заточки и не пытался доказывать, кто именно держал её до обыска. Он последовательно называл то, что можно проверить по документам: отсутствие при осмотре, неуказанное время вскрытия матраса и подпись человека, который находился на промзоне. Каждое замечание отделяло сам металлический предмет от утверждения, будто он принадлежал Ковалёву.

Андрей держал руки за спиной и диктовал замечания. Обыск начат в его отсутствие, отряд вернули только в тринадцать сорок, время осмотра конкретного спального места в акте не указано. Гирин в указанный час находился на промзоне вместе со всеми и присутствовать не мог. Ковалёв потребовал внести каждую фразу дословно, выдать копию акта с регистрационным номером и указать фамилию сотрудника, который лично вскрывал матрас.

Гурьев предупредил, что заключённый ухудшает собственное положение. Андрей повторил требование. Инспектор с папкой ждал решения капитана. Тот всё же приказал записывать: если замечания исчезнут сейчас, Ковалёв подаст отдельное обращение, и нарушение станет ещё очевиднее. В четыре двадцать ему объявили десять суток штрафного изолятора за хранение опасного металлического предмета. Назначенное на воскресенье свидание с Мариной отменялось автоматически.

Камера располагалась в отдельном корпусе из белого кирпича. Три с половиной шага в длину, бетонный пол, серо-зелёная краска до половины стены, выше побелка. Откидную койку с шести утра до девяти вечера запирали на замок, оставляя только табурет, прикрученный к полу. Ночью температура опускалась до одиннадцати градусов. Одеяло выдавали после отбоя и утром забирали. Горячая пища поступала через день, в остальные сутки — хлеб и кипяток.

Здесь пахло сырым цементом, железом и хлоркой. В стене по ночам гудела труба, и по изменению звука можно было определить смену в котельной. Окно находилось под самым потолком за двумя рядами решёток. Через него проникали лай постовой собаки, скрип ворот промзоны и отдалённый лязг замков. Первые сутки многие ходили из угла в угол, на вторые начинали разговаривать сами с собой. Ковалёв не делал ни того ни другого.

Холод действовал постепенно. Он не причинял резкой боли, а забирался под робу, в кисти и позвоночник, заставляя экономить каждое движение. Днём нельзя было лечь, ночью выданное одеяло не успевало прогреться. Из-за скудной еды тело слабело быстрее, а отсутствие часов размывало длительность суток. Андрей использовал шумы как отметки: смена котельной, ворота, кормушка, шаги в коридоре. Расписание не делало камеру теплее, но не позволяло ей превратиться в бесконечное настоящее…