Заключённый демонстративно выбросил его еду, не подозревая, что уже через минуту ситуация резко изменится

Терентьев усмехнулся и сказал, что тот ничуть не изменился за два года и семь месяцев. Налил чай в один стакан и подвинул к середине стола, заверив, что напиток не отравлен. Стакан остался нетронутым до конца беседы. Депутат сообщил, что приехал ночью лично, прошёл два поста и оформил три подписи. О визите знают только четверо, и все они ему подчиняются. Такое усилие он объяснил уважением: Ковалёв был единственным человеком в его окружении, который никогда не брал денег.

Дальше Аркадий Львович заговорил без юридических оборотов. До конца срока оставалось больше восьми лет. Пока Андрей выйдет, Гриша успеет окончить школу и будет помнить отца по фотографиям и письмам, пропахшим хлоркой. Терентьев держал эти письма в руках и знал их запах. Но судьбу можно изменить: через четыре месяца перевод ближе к дому, затем снятие взысканий, работа под крышей без сквозняка, положительная характеристика и досрочное освобождение менее чем через два года.

Марине тоже обещалась помощь, замаскированная под рабочие премии. Взамен не требовалось никого сдавать или оговаривать. Терентьев хотел получить один экземпляр одной бумаги — вторую копию оружейного журнала. Он был уверен, что документ существует и хранится у жены, у бывшего старшего смены либо в банковской ячейке. Ковалёв повторил: бумаги у него нет. Четыре проведённых обыска подтверждали лишь отсутствие документа при нём, но не убеждали собеседника.

Аркадий Львович вынул правую руку из кармана и положил на стол. Кисть мелко дрожала постоянным ровным тремором. Сам он будто этого не замечал. Из внутреннего кармана появилась новая фотография: бассейн, синие дорожки, кафельный бортик. Гриша в очках для плавания стоял, обхватив себя руками от холода. Рядом на корточках сидел незнакомый взрослый в спортивной куртке и что-то говорил мальчику возле самого уха. Снимок сделали сверху, с трибуны.

Фотография у бассейна отличалась от школьных кадров. Там наблюдатель оставался в машине и фиксировал расписание, здесь чужой мужчина уже находился рядом с ребёнком и вступил с ним в контакт. Что именно он сказал, снимок не раскрывал. Но для Андрея важен был сам переход от наблюдения к приближению. Терентьев показывал, что расстояние можно сократить в любой момент. Одновременно дрожащая рука выдавала цену, которую платил сам организатор давления: он больше не доверял посредникам и ночью приехал проверить результат лично.

Андрей не прикоснулся к фотографии. После нескольких секунд молчания спросил, давно ли Терентьев перестал спать. Уточнил: постоянное дрожание руки вызвано не нынешним волнением, а бессонницей; ночной личный визит означает, что депутат не доверяет поручение ни Дудину, ни Гурьеву. Значит, Аркадий Львович боится сильнее человека, стоящего перед ним. В тишине особенно громко тикали тяжёлые часы.

Терентьев медленно убрал кисть в карман. Улыбка сохранилась, но глаза стали плоскими. Он напомнил, что двадцать минут просил по-хорошему, а затем сменил тон. Тренировки Гриши проходят по средам и пятницам с шести до половины восьмого. Марина приезжает за ним в семь сорок, поскольку дорога с работы занимает двадцать минут на двух автобусах. В подъезде на четвёртом этаже с февраля не горит лампа. Эти сведения прозвучали не как угроза, а как расписание.

Поднявшись, Терентьев оставил коробку конфет на подоконнике и велел передать её в отряд. Уже у двери он сказал, что Андрей когда-то был превосходным начальником охраны и допустил лишь одну ошибку за всю жизнь. По мнению Аркадия Львовича, расплачивался Ковалёв не за чужой поступок, а именно за себя, и понимал это лучше остальных. Когда дверь закрылась, Андрей ещё минуту стоял у стены, затем вынес нетронутый чай и вылил его в раковину для уборочного инвентаря. Сазонов ни о чём не спросил…