Женщины осуждали новую жену сына, пока на следующий день не увидели её совсем с другой стороны

Катерина Саввична на такие слова только улыбалась. Она уже давно не замечала рубец раньше, чем саму Софию. В невестке было тепло, которое не выставляют напоказ, но рядом с которым легче дышать. Она не отказывала людям, со стариками говорила ласково, к мужу относилась нежно, а к свекрови — с уважением без сладкой притворности. Остап же посёлковых пересудов словно и не слышал. Ему жить было не с чужими языками, а с женщиной, которую он выбрал сердцем.

Беда пришла среди обычного дня, когда никто не ждёт беды. Неподалёку от медпункта вспыхнула старая баня. Сухие доски занялись быстро, дым повалил густой, горький, от него резало глаза и перехватывало дыхание. Люди сбегались со всех сторон, но сначала стояли растерянно, охали, махали руками, кричали друг другу разное и не делали главного. Кто-то звал за водой, кто-то бежал за вёдрами, кто-то уже просил вызвать пожарную помощь.

— Там, кажется, ребёнок! — вдруг прорезался чей-то голос.

— Родители выскочили, а малую не нашли! — подхватили в толпе.

Ульяна тоже прибежала и сразу нашла слова для осуждения:

— Сами выбрались, а ребёнка бросили! Что же это за родители такие!

София услышала про ребёнка — и в ней будто что-то выключило весь шум вокруг. Она оттеснила людей от входа, закрыла рот и нос рукавом и бросилась внутрь. Толпа ахнула. Ей кричали, чтобы не лезла, что потолок может рухнуть, что надо ждать помощи. Кто-то показывал, в каком углу, возможно, была девочка.

Прошла, наверное, одна минута, но для Катерины Саввичны, которая прибежала следом за всеми, она растянулась до нестерпимости. Дым клубился в дверях, внутри трещало дерево, и женщина сжала руки на груди так сильно, что пальцы побелели. Она хотела крикнуть Софии, но голос не поднялся. А потом из чёрного проёма вынырнула невестка, прижимая к себе маленькую девочку. София кашляла, шаталась, но ребёнка не выпускала. Едва они отбежали, внутри с грохотом осела балка, и пламя рвануло вверх…