Звонок уборщицы заставил мужчину немедленно приехать в дом сына, но увиденное в подвале потребовало вмешательства полиции.

Прошлой осенью мы с Мироном сидели на кухне и чистили картошку. Он работал ножом медленно, внимательно снимая тонкую кожуру, и вдруг, не поднимая головы, спросил:

— Дедушка Аркадий, зачем вы тогда позвонили в полицию?

Больше двух лет он не задавал этого вопроса. Ни после первой встречи в центре, ни во время шахматных партий, ни в суде, ни в первый вечер дома. Я положил нож на доску.

Можно было ответить, что я испугался за него. Это звучало бы правдоподобно, потому что страх действительно появился — когда я увидел посиневшие губы и пустой ингалятор. Мирон, вероятно, поверил бы, и через минуту мы продолжили бы готовить ужин.

Но вопрос относился не только к звонку. Мальчик пытался понять, кем я был в те девяносто секунд и кем стал теперь. Удобная половина правды снова ничего бы не исправила.

Я должен был впервые ответить ему без протокола, защитной версии и попытки выглядеть лучше. Для этого понадобилось признаться не в ошибочном выводе — его я уже озвучивал в суде, — а в удовольствии, которое испытал, обнаружив подтверждение своим подозрениям.

Мирон терпеливо ждал. На столе лежала наполовину очищенная картофелина, а за его спиной висел рисунок синей машины с четырьмя лицами. Я посмотрел на него и наконец начал говорить…