Бабушка сразу сказала Оле, что жених ей не пара, но настоящую причину девушка поняла только на даче у свёкров

За поворотом появились фары. Машина медленно вышла на грунтовку, остановилась рядом. Дарина села на заднее сиденье.

— В город? — спросил водитель, не оборачиваясь.

— Да.

— Примерно полтора часа, если без заторов.

— Хорошо.

Машина развернулась и покатила обратно. За окном потянулись берёзы, прогалины, снова берёзы; потом грунтовка сменилась шоссе, скорость стала ровнее. Телефон завибрировал. Андрей. Дарина посмотрела на экран и дала вызову оборваться. Через минуту он позвонил снова. Она убрала телефон в сумку.

Водитель включил радио — тихую старую песню, слова которой Дарина не разбирала. Поля сменялись перелесками, потом появились первые признаки пригорода: заправка, склады, низкие торговые здания, развязка. Мир вокруг продолжал жить так, будто ничего не произошло. И это было почти обидно, хотя разум понимал: чужие повороты никогда не останавливают движение дорог.

Дарина смотрела в окно и думала о бабушке. Не о том, что скажет ей, не о том, как объяснит случившееся. Просто о Вере Остаповне. О том, как та откроет дверь, взглянет — и, скорее всего, не спросит ничего лишнего. В её взгляде иногда помещалось больше, чем в самых подробных разговорах.

Телефон снова завибрировал. На этот раз писала Соня: «Ты как?»

Дарина ответила: «Еду к бабушке. Потом расскажу».

Она долго смотрела на отправленную фразу. В ней было странное облегчение: не домой, не к себе, не куда попало, а именно к бабушке. Как будто внутри оставался адрес, который не нужно было объяснять ни водителю, ни Соне, ни самой себе.

И убрала телефон.

За окном темнело. Октябрьские вечера наступают рано: ещё недавно поля были золотисто-серыми, а теперь в стёклах отражались фары, вдоль шоссе загорались фонари. Город приближался сначала шумом, потом светом, потом плотностью машин, знакомыми развязками, витринами, автобусными остановками. Водитель уточнил адрес, и Дарина назвала дом в знакомом старом районе. Он кивнул и больше не разговаривал. За это она была ему благодарна.

Переулок встретил её тишиной. Те же два старых тополя у калитки, тот же жёлтый фонарь на углу. Такси остановилось у подъезда. Дарина расплатилась, вышла и несколько секунд стояла на тротуаре, глядя вверх. В окне четвёртого этажа горел мягкий свет — не яркий, не белый, а тёплый, ламповый. Бабушка всегда оставляла торшер с тёмным абажуром; говорила, после дня за книгами глаза не терпят сильного света.

Дарина вошла в подъезд. Лифт был занят, и она пошла пешком. Ступени старые, каменные, со стёртыми серединами. В детстве она считала их вслух, чтобы не думать, как высоко подниматься. Сейчас не считала. Просто шла, держась за холодные перила, и знала: за дверью слева будет то место, где её не станут взвешивать…