Цыганка в дороге предупредила меня вернуться домой без света, и вскоре я поняла, что её слова были не случайны

Ирина невольно улыбнулась.

— Потом поем.

— Не потом, а сейчас. Всё, отдыхай. Я всё равно буду переживать.

После разговора стало легче. Почти спокойно. Вечер вернулся к обычному порядку, будто ничего не случилось: суп в кастрюльке, ложка, лекарство для ребёнка, тихие капризы, тёплый лоб под ладонью. Назарчик быстро сдался усталости и уснул у неё на руках, уткнувшись носом в плечо.

Ирина переложила его в кроватку, накрыла, немного посидела рядом. Комната была темноватой, но знакомой до каждой мелочи. Обычная тишина собственной квартиры казалась теперь лучшим доказательством того, что страх был ошибкой.

— Вот и всё, — прошептала она. — Всё нормально.

Она почти разозлилась на себя. Потерянный билет, сорванная поездка, больной малыш, мать, которая теперь не уснёт, — и всё из-за чужой фразы. Ирина прошла на кухню, поела стоя у раковины, машинально глядя в тёмное окно, где отражалось её бледное лицо.

Часы показывали немного за девять, когда она наконец пошла в ванную умыться. Вода зашумела, холодные капли стекли по запястьям. В зеркале на неё смотрела женщина с красными глазами и сжатыми губами. Ирина вытерла лицо полотенцем, глубоко вдохнула — и замерла.

Сначала звук был неясным: будто соседи включили телевизор. Потом наступила пауза. А затем из глубины квартиры донёсся женский смех — приглушённый, короткий, до невозможности знакомый.

Ирина медленно перекрыла воду. Сердце ударило вниз, тяжело и глухо. Теперь слышались голоса. Несколько мужских, низких. И один женский. Его она знала слишком хорошо, чтобы перепутать даже в темноте…