Девочки спасли незнакомца в лесу, не подозревая, что одна находка поможет раскрыть правду о нападении

Она сунула портсигар в карман, к ножу, и тут же забыла о нем. Было не до того.

— Дяденька, а кто вас так? — спросила Соня, когда они уже вели его прочь от реки к городским огням.

Максим помотал головой.

— Не видел лица, — сказал он хрипло. — Темно было, да и в маске он, кажется. Одно запомнил — рука у него обожженная, правая, вот тут, до самых пальцев. — Он слабо провел здоровой ладонью по своей кисти. Соня вдруг остановилась как вкопанная.

— Обожженная? — переспросила она. — Дяденька, я видела такую руку, когда мы к кусту подошли, а он еще не уехал. Я его сбоку видела, недолго. Правая рука вся стянутая, светлая, будто оплавленная. — Максим посмотрел на девочку сверху вниз и не сразу понял, что она сказала. А когда понял, промолчал.

Не время было. Но слова эти впечатались ему в память намертво. Идти было тяжело.

До первых домов оставалось всего ничего, но эти полкилометра показались всем троим бесконечными. Максим висел на плечах девочек, они спотыкались под его тяжестью, но не бросали, не жаловались, только сопели и подбадривали друг друга. У крайнего дома на окраине в окне теплым квадратом горел свет.

Оля, собрав последние силы, заколотила в дверь кулаком. Открыл пожилой мужчина в накинутой на плечи овчинной куртке и, увидев ободранного, посиневшего от холода человека и двух перепуганных одинаковых девочек, все понял без единого слова. Он втащил Максима в тепло, крикнул жене, чтобы немедля звонила и в скорую, и в полицию, и сам подставил гостю плечо.

Дальше все смешалось в тумане. Жарко натопленный дом, запах печи и горячего супа, чья-то овчинная куртка, наброшенная на плечи поверх мокрой рубашки. Горячая кружка чая, которую он никак не мог удержать в трясущихся руках, и старая хозяйка, поившая его с ложки, как маленького.

Красные отблески мигалок, заплясавшие по бревенчатым стенам. Максим помнил только, как искал глазами двух девочек в толпе набежавших соседей и как одна из них, та, что потише, смотрела на него серьезно, совсем не по-детски, будто хотела что-то важное сказать, но все не решалась. Больничный коридор пах хлоркой и мокрым линолеумом.

Максим лежал под капельницей, укрытый двумя одеялами, и все равно не мог согреться до конца. Холод той ночи будто въелся ему в самые кости, поселился там надолго. Пожилая медсестра меняла раствор, поправляла одеяло и качала головой.

— Еще бы часок ты на таком холоде полежал, — приговаривала она, — и не откачали бы, милый. Молись теперь на тех девчонок, что тебя нашли. Ангелы их к реке привели, не иначе.

Максим и молился. Про себя, как умел, хоть и не был человеком набожным.

Утром пришел следователь. Немолодой, грузный, с усталыми внимательными глазами и седыми, коротко стриженными висками. Звали его Николай Андреевич, и в городе его знали давно.

Человек он был дотошный, неподкупный, из тех, что дела не бросают на полдороги. Он присел на край стула у койки, положил на колени потертую папку и достал старую перьевую ручку.

— Ну, рассказывайте по порядку, — сказал он негромко. — Кто на вас напал и за что, как думаете?

Максим рассказал все, что помнил. Дорогу вдоль реки, оклик по имени, удар, темноту, дерево, веревки, кляп. Ровный, деловой голос человека в капюшоне.

И руку. Обожженную правую руку, которую в темноте видел не только он, но и одна из девочек. Николай Андреевич записывал медленно, аккуратным старомодным почерком, изредка поднимая на Максима глаза.

— Лица, значит, не разглядели, — повторил он будто про себя. — А голос? Голос не показался знакомым?

Максим задумался. Голос и вправду тогда царапнул его чем-то знакомым, но память той ночи была рваной, как старая рыболовная сеть, и он не поручился бы ни за что.

— Не знаю, — честно сказал он. — Может быть. Все как в тумане.

Следователь кивнул, пометил что-то на полях.

— А фраза эта, что вы запомнили? По телефону он сказал: «К утру все оформят, подпись уже стоит». Что там оформлять и какую подпись?

Максим молчал.

Он и сам крутил эту фразу в голове всю ночь напролет, так и эдак. «К утру все оформят. Его больше нет. Считай, подпись уже стоит». За этими словами стояло что-то большое, холодное и хорошо продуманное. Не грабеж. Грабителю не нужны ничьи подписи. Не пьяная случайная злоба. Злоба не говорит по телефону спокойным деловым тоном.

Кто-то очень хотел, чтобы Максима не стало именно к определенному утру. Кто-то, кому его смерть была не в радость даже, а в прибыль.

— Пока не знаю, — сказал он наконец. — Но узнаю. Дайте срок. Обязательно узнаю.

Николай Андреевич посмотрел на него долгим взглядом человека, который за свою жизнь навидался всякого и разучился удивляться.

— Вы, я слышал, мастерскую поднимаете, — сказал он, неторопливо убирая папку. — Ту старую, черневого дела, что у реки стоит. Отцовскую артель.

Максим удивился, что следователь знает про артель.

— Поднимаю, — ответил он. — Два года уже.

Старик кивнул каким-то своим мыслям.

— Значит, есть кому дорогу перейти, — сказал он тихо. — Богатое дело, милый. Всегда кому-нибудь глаза колет. Вы подумайте на досуге, на трезвую голову. Кому вы поперек горла встали в последнее время? Кто на вас в обиде из-за денег? И девочек тех берегите. Раз злодей ваш по руке узнаваем, он и сам про это скоро смекнет. А значит, свидетели ему не нужны.

Слова эти Максим запомнил надолго, крепче даже, чем боль в отмороженных пальцах…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇