Инспектор грубо обошёлся с документами пенсионера, не подозревая, кто вскоре появится рядом

Старик вдохнул медленно и глубоко. Пальцы, лежавшие на капоте, чуть заметно сжались, но лицо осталось ровным.

— Поднимите документы, сынок, — произнёс он без нажима. — Вы нарушаете служебный порядок. Фамилия ваша, насколько я разглядел нагрудный знак, Ершов. Сейчас вы переходите грань, за которой начинается уже не грубость, а преступление по службе. Ещё можно остановиться. Поднимите бумаги, извинитесь, и каждый поедет своей дорогой. В багажнике у меня рассада и старые книги. Больше ничего.

Ершов расхохотался так громко, что даже Лаптев на секунду отвёл телефон и усмехнулся.

— Слышал, Лапоть? — Ершов обернулся к напарнику. — Он мне тут условия выставляет. Преступление по службе! Ты, дед, сериалов пересмотрел?

Он снова повернулся к Виктору Павловичу, и улыбка исчезла с его лица так же резко, как появилась.

— На этой дороге порядок устанавливаю я. Не твои бумажки и не твои сказки. Сейчас твою развалюху отправим на штрафную площадку, а тебя — в камеру за неповиновение.

Ершов наклонился, поднял водительское удостоверение старика и несколько секунд смотрел ему прямо в глаза. Потом медленно, с демонстративным наслаждением, начал рвать документ.

Плотный пластик и бумага треснули. Обрывки, которые Виктор Павлович хранил много лет, посыпались на асфальт и в дорожную пыль.

— Ой, — Ершов изобразил огорчение. — Вот беда. Рука дрогнула.

Он наступил на один из обрывков тяжёлым форменным ботинком и провернул носок.

— Теперь ты вообще никто. Просто мутный старик на машине с непонятными документами. А теперь ключи от багажника. Быстро.

Лаптев перестал снимать и подошёл ближе. То, что начиналось как грубая забава, вдруг приобрело тяжесть. Воздух будто стал плотнее.

Виктор Павлович посмотрел на растоптанные остатки удостоверения, затем поднял глаза на Ершова. Усталость из его взгляда исчезла. Вместо неё появилось нечто холодное, твёрдое, почти пугающее своей неподвижностью…