Малыш бедной горничной заполз в кабинет главаря банды…

В пятницу с утра моросило, тяжёлые тучи опустились над городом. Андрей ушёл в половине пятого. Роман посмотрел ему вслед из приёмной, затем отменил вечернюю связь с зарубежными партнёрами. Без десяти пять Ковальчук открыл дверь своей квартиры.

Плач он услышал ещё в прихожей. Не короткое требование внимания, к которому успел привыкнуть, а надрывный, изнурённый крик. София плакала давно: это было слышно по сорванному дыханию, по тому, как мучительно тянулся каждый новый всхлип. Звук разносился по каменным стенам, и Андрей поспешил в гостиную.

Оксана стояла с дочерью на руках и покачивала её. Волосы выбились из заколки, лицо покраснело. Блузка на груди промокла от детских слёз. Увидев хозяина, она сразу принялась извиняться, будто могла отвечать перед ним даже за боль ребёнка.

— Простите, пожалуйста. Она почти два часа так… Зубки опять. Я и гель пробовала, и холодный прорезыватель. Носила её, пела, всё бесполезно. Я сейчас…

— А ты сама давно садилась?

Вопрос сбил её. Оксана моргнула, пытаясь вспомнить то, о чём за последние часы даже не думала.

— Не знаю. Не помню уже.

София повернула к Андрею мокрое лицо. Плакать не перестала, но тут же вытянула к нему руки, как делала всякий раз при встрече. Всё маленькое тело подалось вперёд. Объяснить, что с ней происходит, она не могла; попроситься к нему могла и сейчас.

Андрей пересёк комнату.

— Дашь мне её?

Оксана кивнула и передала дочь. Та уткнулась горячим носом ему под подбородок, схватила воротник. Плач продолжался, только стал глуше, тише. Андрей не ждал, что всё прекратится от одного прикосновения. Он начал медленно ходить, придерживая ребёнка и слегка покачивая в ритме собственных шагов.

За окнами шёл дождь. Он проходил мимо них, поворачивал возле дивана, двигался вдоль погасшего камина. Ничего другого пока не требовалось. София держалась за рубашку, а он носил её по комнате, не пытаясь торопить. Потом обнаружил, что тихо поёт.

Мелодия пришла из детства. Мать пела эту старую колыбельную на маленькой кухне, успокаивала его после разбитых коленок и во время грозы. Андрей не вспоминал песню всю взрослую жизнь. Мама умерла, когда ему ещё не исполнилось восемнадцати, и многое, связанное с нею, он привык прятать глубоко в памяти.

Но слова сохранились. Андрей пел низко, чуть хрипло; на отдельных местах голос сбивался, словно он не привык петь при посторонних. Мелодия выходила неровной, зато оставалась той самой, знакомой с детства. Он продолжал носить Софию, повторяя простые слова, которыми когда-то успокаивали его самого. Девочка слышала знакомый голос совсем близко и крепко держалась за воротник.

На втором куплете длинные всхлипы начали распадаться на короткие. Девочка подняла голову, посмотрела на него влажными карими глазами и снова прижалась к шее. Пальцы на воротнике ослабли. Андрей продолжал шагать и петь, не меняя темпа.

После третьего куплета София уже не плакала. К концу четвёртого дыхание стало глубоким и ровным, тело расслабилось. Он почувствовал, как изменился её вес: та же маленькая девочка теперь целиком доверилась его рукам. Сон наконец забрал то, с чем ни она, ни мать больше не справлялись.

Ещё четверть часа Андрей носил её по гостиной, опасаясь остановиться. Ему было достаточно слышать ровное дыхание у шеи. Ради этого стоило держать один и тот же медленный шаг сколько потребуется. Все дела, из которых прежде складывалась его жизнь, сейчас казались далёкими и удивительно несущественными.

София не приходилась ему родной по крови. Ещё недавно он ничего не знал о её существовании, а теперь спокойствие этой девочки было важнее всего, чем он привык дорожить. Ни власть, ни деньги, ни огромная империя не могли заменить ему тихого дыхания у плеча. Он ясно чувствовал, как меняется его жизнь, пока носил по комнате уснувшего ребёнка и боялся потревожить его покой.

Оксана сидела на краю дивана и смотрела на него уже без прежнего страха. Когда он приблизился, она спросила почти беззвучно:

— Как тебе это удалось? Ты волшебник?

Андрей посмотрел на тёмные кудри возле своей щеки.

— Просто подождал. И не торопил её.

Он сел рядом осторожно, чтобы не потревожить ребёнка. В гостиной горел один торшер. Оксана убрала волосы за ухо; руки наконец перестали дрожать. Они сидели рядом; София спала на руках Андрея, всё ещё удерживая пальцами его рубашку. Оксана смотрела на дочь, прислушиваясь к её ровному дыханию.

Комната опять была тихой. Только теперь в этой тишине можно было слышать троих. Никому не приходилось скрываться в хозяйственном помещении или бояться случайного звука. Со стороны их приняли бы за семью, отдыхающую после тяжёлого дня. Ни один из взрослых ещё не сказал этого вслух.

— В такси она проснётся, — негромко заметил Андрей. — Потом, боюсь, до утра будете мучиться обе.

Оксана посмотрела на тёмные окна. Он продолжил:

— Останьтесь здесь. Три гостевые спальни всё равно пустуют. Завтра суббота, вам незачем ехать ночью.

На этот раз ей не понадобились долгие возражения.

— Спасибо. Мы останемся…