Муж постоянно попрекал меня своей квартирой и грозился выгнать. Сюрприз, который ждал его и свекровь после моего переезда

— И что?

— Результат: вы продержались пять дней. Я держусь пятый год.

Свекровь открыла рот, закрыла. Снова открыла. Напоминала карпа на прилавке — жабры работают, а кислорода нет.

— Это хамство!

— Нет, Галина Фёдоровна. Хамство — это когда ваш сын говорит мне, что я живу на его жилплощади и ем его еду, потому что я задержалась на экстренном случае. Хамство — это когда вы проводите пальцем по моему подоконнику с видом санитарного инспектора. Хамство — это ваш ключ, которым вы входите без звонка. А я всего лишь попросила не двигать тумбочку.

Гена стоял в дверях, скрестив руки.

— Ты устроила весь этот цирк, чтобы унизить мою мать?

— Я устроила всё это, чтобы вы оба поняли, каково это — слышать каждый день одно и то же. Каждый вечер. «Мой дом. Мои правила. Вылетишь как пробка». Пять лет, Гена. А твоя мама не выдержала пять дней. Даже с балконом и видом на реку.

Тёма стоял в коридоре с тираннозавром в руке. Тихо, серьёзно, совсем не по-детски.

— Мам, мы куда-то едем?

— Пока нет, малыш.

— А бабушка Галя останется?

— Это зависит не от меня.

Галина Фёдоровна медленно встала с дивана. Причёска окончательно перекосилась на левый бок, придавая ей вид актрисы, забывшей текст на сцене. Она взяла пальто, застегнула пуговицы — одну пропустила, но не заметила. Посмотрела на сына. Потом на меня.

— Любе позвоню, — сказала она негромко. — Подруге моей. У неё комната свободная.

— Мам, подожди… — Гена шагнул к ней.

— Не надо, Геночка. Я всё поняла.

Она натянула сапоги, замок правого заело на полпути, она дёрнула, он поддался с жалобным скрипом.

— Ноги моей здесь больше не будет, — отрезала она. — Пока ты не разберёшься со своей женой, можешь мне не звонить.

Дверь закрылась — тихо, аккуратно, будто свекровь впервые не была уверена, что имеет право шуметь в чужом доме. Хотя нет — в сыновьем.

Секунду было тихо. Потом Гена развернулся ко мне — лицо красное, жилка на виске пульсирует.

— Ты вообще рехнулась?! — он почти кричал. — Мать из-за тебя ушла! Из-за твоих дурацких игр! Что ты устроила — пыль, тумбочки, графики?! Ты нормальная вообще?!

— Гена, тише. Тёма слышит.

— Да плевать! — он махнул рукой. — Ты довела мою мать! Она ушла! Ты видела её лицо?! Шестьдесят два года женщине — а ты её гоняла по чужой квартире, как прислугу!

— Как прислугу, — я повторила медленно. — Интересное слово. А как ты называешь то, что она делает со мной каждую неделю?