Неожиданный финал одной спасательной операции в Лесу
— Не знаю. Я слышал голоса. Три, может, четыре.
И собаку. Одну. Мужчина в белом халате попытался встать.
Не смог. Ноги не держали. Максим увидел.
Правая штанина бурая, задубевшая от крови. Ранен. Давно.
Может, неделю назад. Рана не обработана, не перевязана. Гангрена.
Вопрос дней. Может, часов. — Кто это? — спросил Максим у Кати.
— Григорий Ильич. Врач-вирусолог. Мы работали вместе.
Он ушел раньше меня. На три дня раньше. Ждал здесь.
Григорий Ильич смотрел на Максима воспаленными глазами. В них не было страха. Была усталость.
Та абсолютная, конечная усталость человека, который дошел до предела и знает это. — Документы, — сказал Максим. — Берем и уходим.
— Куда? — спросил Григорий Ильич. — Впереди они, позади они. Мы в мышеловке.
Максим оглядел помещение. Бетонные стены. Потолок низкий, метра два с половиной.
Один вход из тоннеля, по которому они пришли. Один выход, тоннель дальше, на северо-восток, к долине реки. Откуда шли те, другие.
Стеллажи, столы, папки. Ржавые бочки в углу, три штуки, с маркировкой. Максим подошел, принюхался.
Керосин. Старый, загустевший, но керосин. И еще кое-что.
У стены, за стеллажом, металлический ящик, зеленый, армейский. Максим откинул крышку. Внутри три шашки дымовые, сигнальная ракетница, упаковка патронов к ней и нож.
Обычный армейский нож в кожаных ножнах, комплект аварийного снаряжения, стандартный. Видимо, остался от тех, кто строил этот подземный схрон. Максим взял нож, заткнул за пояс, ракетницу в руку, проверил.
Заряжена. Одна ракета. Одна.
— Григорий Ильич, — сказал он, — идти можете? — Нет. Нога мертвая.
Не чувствую ниже колена. Максим посмотрел на Катю. Она стояла у стола и быстро, лихорадочно перебирала папки.
Отбирала нужные, совала за пазуху, под халат, прижимая к телу. — Бери только самое важное, у тебя минута. — Мне нужно три.
— У тебя минута. Она работала молча. Руки мелькали.
Папка. Еще одна. Еще.
Листы, вложенные в халат, топорщились на груди и на животе. Она стала вдвое толще. Максим повернулся к Григорию Ильичу.
— Вы не пойдете с нами? Это не был вопрос. Григорий Ильич кивнул.
— Я знаю. — Вы их задержите? Старый врач посмотрел на бочки с керосином.
Потом на арматуру в своей руке, потом на Максима. — Задержу. Катя обернулась.
Услышала. Лицо белое, глаза огромные. — Нет, Григорий Ильич, нет.
Мы вас вытащим. Я вас не оставлю здесь. — Катя.
Голос старика стал мягким, теплым, отцовским. — Ты вынесешь документы. Ты расскажешь.
Это важнее. Это важнее меня. — Нет.
— Да. И ты это знаешь. Она знала.
Максим видел. Она знала. Слезы текли по ее лицу, прокладывая светлые дорожки в грязи.
Но она знала. Григорий Ильич протянул руку. Катя схватила ее, сжала.
Он накрыл ее ладонь второй рукой. — Я горжусь тобой. Иди.
Звук. Далекий. Из северо-восточного тоннеля.
Голоса. Луч фонаря, слабый, прыгающий по стенам. Они были близко.
Максим схватил Катю за плечо, развернул к выходу, к тому тоннелю, по которому они пришли. Назад. В темноту.
К болотам. К дикому лесу. К собакам.
Но собаки — это шанс. Пули в тоннеле нет. Бежим.
Катя рванулась назад, к Григорию Ильичу. Максим перехватил ее обеими руками. Она билась, как пойманная птица.
— Пусти! Пусти меня! Он сделал выбор.
— Не отнимай его у него! Григорий Ильич уже не смотрел на них. Он повернулся к бочкам.
Арматурой поддел крышку первой. Тяжелый, маслянистый запах керосина хлынул в воздух. Опрокинул бочку.
Керосин потек по бетонному полу, медленно, густо, растекаясь к стеллажам, к папкам, к столам. Максим потащил Катю в тоннель. Она перестала сопротивляться.
Обмякла. Пошла сама. Быстро…
