Неожиданный финал одной спасательной операции в Лесу

Почти бежала. Хромота исчезла. Адреналин убил боль.

Темнота сомкнулась за ними. Они бежали. По рельсам.

По шпалам. По воде. Максим считал шаги.

Сто. Двести. Триста.

Поворот. Четыреста. Вода по колено.

Холод. Плевать. Бежать.

Позади — крик. Громкий. Гулкий.

Усиленный каменными стенами. Чужой голос. Команда.

Потом — второй крик. И звук, который Максим узнал бы из тысячи. Тяжелый, утробный хлопок.

Воспламенение. Взрыв ударил по ушам даже здесь, в пятистах метрах от подземного зала. Стены тоннеля дрогнули.

С потолка посыпалась крошка. Пыль. Волна горячего воздуха толкнула в спину.

Григорий Ильич. Три бочки керосина. Бетонная комната.

Без вентиляции. Катя споткнулась. Упала на колени.

Максим поднял ее, перекинул через плечо. Легкая. Кости да бумаги за пазухой.

Побежал. Ноги месили воду, сердце колотилось в ребра, потолок давил. Воздух кончался, дым тянулся по тоннелю, догонял.

Свет. Впереди. Серый.

Тусклый. Выход. Максим выскочил из штольни и рухнул на землю.

Катя скатилась с его плеча. Они лежали на камнях, на ржавых рельсах, под открытым небом и дышали. Дым валил из тоннеля черным столбом.

Вертолета не было. Улетел. Или сел где-то.

Собак не слышно. Тихо. Максим поднял голову.

Небо серое. Облака низкие. Пахло дождем.

Перед ними склон, поросший лесом. Внизу долина. Река.

Широкая, спокойная, с песчаными отмелями. Свобода. Если это слово вообще что-то значит для двух беглецов посреди глуши, без еды, без обуви, без ничего, кроме ножа, пустой ракетницы и пачки документов под грязным халатом.

Катя села, вытерла лицо. Посмотрела на дым, выползающий из штольни. — Он знал, что не выйдет, — сказала она.

— С самого начала знал, потому и ждал здесь. Не меня ждал, ждал, чтобы их остановить. Максим промолчал.

Что тут скажешь? Он поднялся, протянул ей руку. — Надо идти.

К реке. Потом вниз по течению. До ближайшего жилья — дни пути.

Но мы дойдем. Катя взяла его руку. Встала.

— Зачем тебе это? — спросила она. — Ты мог уйти один.

В болоте мог бросить. У рудника мог бросить. В тоннеле мог бросить.

Зачем тебе я? Зачем тебе мои документы, моя война, мои проблемы? Максим посмотрел на нее.

Грязная, босая, избитая, с чужой тайной под халатом, с мертвым другом за спиной, с целой машиной, которая хочет ее стереть. — Потому что я сидел четыре года за то, чего не делал, — сказал он. — И ни один человек не встал и не сказал правду.

Ни один. Все молчали. Все смотрели в пол.

Я сгнил бы там, и никому бы не было дела. Он помолчал. — А ты встала.

Ты сказала правду, и тебя за это заперли в подвал. И ты выцарапалась оттуда ногтями. Ты — тот человек, которого у меня не было.

Я не брошу тебя. Не потому что хороший, а потому что иначе все это, весь этот побег, весь этот лес, все эти четверо суток не имеют смысла. Катя смотрела на него.

Долго. Потом кивнула. Они спустились к реке.

Вода — холодная, светлая, быстрая. Максим срубил ножом две жерди, связал лозой. Не плот, так, настил, чтобы держаться на воде…