Невесту считали непривлекательной, однако после свадьбы муж увидел её совсем с другой стороны

— Кто оставил эти следы? — спросил он, удерживая голос ровным.

— Люди моего отца. Они пришли прошлой ночью, обыскали комнаты и требовали сказать, что я вынесла из западного крыла. — Мирослава невольно потянулась к ране, но тут же остановила руку. — Я успела зашить вещь в платье, поэтому они её не нашли.

Ключ она показала так, будто признавалась в постыдном проступке. Затем рассказала о материнском шкафе, смерти Катерины и подозрении, с которым прожила двенадцать лет. Северин держал дочь взаперти, а всякий её протест объявлял доказательством душевной болезни. Мирослава не могла ни обратиться за помощью, ни получить доступ к бумагам, ни убедить окружающих выслушать её всерьёз.

Остап подумал о собственном отце, чьё имя уничтожили обвинением, которое никто не пожелал проверить беспристрастно. Он слишком хорошо знал, как легко влиятельный человек способен превратить ложь в общепринятую истину. Потому не усомнился в рассказе Мирославы и не потребовал немедленных доказательств. Сначала нужно было остановить кровь.

— Разрешите обработать порез. Домашнего врача я не позову, раз вы ему не доверяете. Утром найдём независимого специалиста, которого выберем сами.

— Доктор Виктор Руденко служит моему отцу, — с трудом произнесла она. — Он подписывал заключения, после которых меня неделями держали привязанной к кровати. Это называли лечением нервного расстройства. Я не доверяю врачам уже десять лет.

Остап не стал спорить и снова попросил разрешения помочь лично. Мирослава долго искала в его лице жалость, брезгливость или торжество человека, получившего над ней власть. Не нашла ничего, кроме сосредоточенного ожидания. Он действительно оставлял ей возможность отказать, даже если отказ усложнил бы всё.

Получив тихое согласие, Остап принёс воду, чистое полотно и лекарства, не вызывая слуг. Он действовал осторожно, заранее предупреждал о каждом движении и прекращал, стоило ей напрячься. В спальне слышались только плеск воды, шорох ткани и неровное дыхание Мирославы. Внешне это было простое перевязывание раны, но для обоих оно значило больше, чем близость, будто бы предписанная заключённым утром браком.

— Вы всё время молчите, — заметил Остап, закрепляя повязку.

— Перебираю способы, которыми, как мне казалось, мог закончиться этот вечер. Ни один не похож на происходящее.

— Вы ожидали, что я буду жесток?

— Я ожидала, что вы уйдёте. Большинство мужчин, увидев шрамы, потребовали бы расторгнуть союз прежде, чем наступит утро.

Остап ответил, что мнение большинства никогда не служило ему надёжным правилом. Закончив, он отстранился и впервые позволил себе открыто посмотреть на всё, что Мирослава привыкла скрывать: на пятно, синяки, старые рубцы, редкие волосы и упрямо поднятый подбородок. Он знал о её внешности до свадьбы, но не знал, что её годами пытались лишить воли. Теперь же намеревался выяснить, кто участвовал в этом и зачем, а главное — не допустить повторения.

Мирослава готовилась вынести жалость, а вместо неё услышала обещание защиты, не требовавшее покорности. Внутри неё дрогнула стена, которую она считала неразрушимой. На столе между ними лежал запятнанный кровью ключ — первая ниточка к преступлениям Северина, гибели Катерины и давнему позору семьи Левицких. За окном, в дальней хозяйственной постройке, долго горела одинокая лампа: условный знак человеку, наблюдавшему за домом по приказу Северина.

Через несколько дней стало ясно, что даже в материнской усадьбе Мирослава не избавилась от чужого надзора. Некоторые слуги исполняли распоряжения, которых новая хозяйка не давала, и слишком внимательно следили за её письмами. На четвёртый день без приглашения приехал доктор Руденко, объявивший, что обязан проверить нервы молодой герцогини. Остап встретил его на пороге и холодно сообщил, что врач, выбранный Северином, к его жене не приблизится.

С верхней ступени лестницы Мирослава наблюдала, как муж защищает границу, которую ей двенадцать лет приходилось удерживать в одиночку. Остап не спросил, не преувеличивает ли она опасность, и не предложил принять врача ради приличий. Он просто закрыл перед Руденко дверь. В тот миг материнская усадьба впервые показалась Мирославе местом, которое однажды действительно сможет стать домом…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇