Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

Однажды Куратор принес новое сообщение: процедура пересмотра идет быстрее, чем ожидали. Не быстро — в таких делах само слово «быстро» звучит почти насмешкой, — но уже без прежнего сопротивления. Слишком много документов оказалось на виду. Слишком много подписей, слишком много совпадений, слишком явная связь между моим делом, сетью Барона и теми материалами, которые должны были исчезнуть из кладовой.

— Когда все закончится, — сказал Куратор, — тебе придется выбрать не только имя. Место, документы, охрану, новый порядок жизни. Некоторое время риски останутся.

— Для Марты?

— В том числе.

Вот оно. Даже правда не снимала опасность полностью. Можно было оправдать меня, восстановить имя, наказать часть виновных, но нельзя было одним решением суда превратить мир в безопасное место. Те, кто строил такие схемы, редко исчезают все сразу. Одних задерживают, другие прячутся, третьи ждут, кто победит.

И все же я все больше понимал: безопасность, построенная на вечной лжи, со временем становится другой формой тюрьмы. Для меня — точно. Возможно, и для Марты тоже. Она жила с историей о погибшем отце, но эта история была склеена чужими руками. Ее горе было настоящим, а причина — нет. Я не имел права вечно оставлять ее в выдуманной комнате, даже если стены этой комнаты казались мягче правды.

Я попросил Куратора не отвечать ей окончательно. Подготовить встречу — осторожно, через доверенного специалиста, после первых решений суда, когда мое положение станет прочнее. Не бросать на нее правду как камень. Не звонить сухим голосом из ведомства. Не присылать письмо, от которого у нее подкосились бы ноги в коридоре училища.

— Я хочу сказать сам, — произнес я. — Но не внезапно. И не так, чтобы она осталась одна с этим.

Куратор долго кивал. Кажется, он ждал именно этого, но не позволял себе подталкивать.

— Сделаем, — сказал он.

После его ухода я впервые за долгое время не спрятал фотографию сразу. Положил ее на стол перед собой. Марта на снимке смеялась. Я больше не пытался угадать, простит ли она. Это было не в моей власти. В моей власти было только перестать решать за нее.

За дверью камеры прошел дежурный. Где-то звякнули ключи. Я подумал, что звук ключей бывает разным. В колонии он означал контроль. В изоляторе — распорядок. А иногда, если очень долго ждать, тот же самый звук может означать начало выхода…