Обычная просьба тёти Гали перед сном стала началом истории, которую я до сих пор не могу забыть

Я любовался ею всё сильнее. Не только той её красотой, которая сразу бросалась в глаза, — ярким лицом, тёмными волосами, полной фигурой, уверенной походкой. Меня завораживало, как она двигается по дому, как поправляет скатерть, как откидывает со лба прядь, как смеётся, когда злится на какую-нибудь мелочь. Городские девушки, которых я видел возле училища, часто казались мне нарядными, тонкими, недоступными, будто из другого мира. Оксана была другой. В ней было много земли, тепла, силы, жизни. Она не пыталась казаться лучше, моложе или слабее. И именно это действовало на меня сильнее любой девичьей кокетливости.

Конечно, я думал о том, что будет дальше. Сначала редко, потом всё чаще. Каникулы не бесконечны. Осень приближалась, как бы я ни делал вид, что впереди ещё целое лето. Мне предстояло вернуться в город, в общежитие, к учёбе, к ребятам, к разговорам о машинах и девчонках. Но теперь вся прежняя жизнь казалась мне какой-то бледной, неполной. Я не представлял, как смогу уехать и просто оставить всё это за спиной. Не писать, не приезжать, не вспоминать. Или, наоборот, вспоминать слишком часто.

Иногда я пытался представить нас вместе в будущем. И тут же сам пугался этих мыслей. Что это могло означать? Она — вдова, мать взрослого сына, соседка моей семьи. Я — парень без профессии, без дома, без денег, с одним только горячим сердцем и глупой уверенностью, что чувство может оправдать всё. Разум говорил, что у этой истории нет дороги. Но в восемнадцать разум звучит тихо, особенно когда сердце уже выбрало, кого слушать.

Оксана, кажется, понимала больше меня. Она редко говорила о будущем. Иногда после наших встреч становилась задумчивой, смотрела в окно на лес, и лицо её делалось закрытым. Я хотел спросить, о чём она думает, но боялся ответа. Боялся услышать, что для неё всё это — случайность, летняя слабость, игра, которая закончится вместе с моими каникулами. А ещё сильнее боялся услышать что-нибудь нежное, потому что тогда расставание стало бы совсем невозможным.

Так мы и жили какое-то время: между жаркими днями, короткими встречами, обманчивыми предлогами и всё растущим напряжением. Посёлок вокруг оставался прежним. Люди поливали огороды, ругались из-за кур, обсуждали урожай, сушили бельё, провожали коров, ждали дождей. А мне казалось, что я хожу по улицам с тайной, которую видно на моём лице. Я старался не задерживать взгляд на Оксанином доме, когда был не один. Старался не слишком быстро соглашаться, если мать просила отнести ей что-нибудь. Старался говорить ровно, когда при мне упоминали её имя. И всё равно, наверное, выдавал себя каждым движением.

Случай, который оборвал всё, был до обидного простым.

Мы снова не заперли дверь…