Одна ФРАЗА старушки обернулась для МАЖОРОВ самым жестоким испытанием в их сытой жизни

Назар нажал на клаксон. Пронзительный звук прокатился по просеке, зацепился за штабеля и смолк. Некоторое время ничего не происходило. Потом из-за лесовоза вышли четверо мужчин.

Это были не те придорожные пьяницы, над которыми Остап привык смеяться из окна машины. Эти двигались медленно, без лишних жестов, как люди, давно знающие цену каждому шагу. На них были старые ватные куртки, тяжёлые сапоги, засаленные шапки. Лица — обветренные, медные, испещрённые морщинами не столько от возраста, сколько от морозов, дыма и тяжёлого труда. Двое держали топоры, у третьего на плече висело старое ружьё. Четвёртый, бородатый, со шрамом через левую щёку, остановился впереди остальных.

Они не подошли к машине. Просто встали поперёк дороги и стали смотреть.

— Ну всё, надоело, — сказал Остап, распахивая дверь. — Сейчас объясню им, с кем они разговаривают.

— Может, назад? — тихо сказал Назар. — Тут не разъехаться. Давай просто вернёмся.

Остап даже не обернулся.

— Назад ездят те, кто боится.

Он вышел, одёрнул яркий пиджак, поправил цепь так, чтобы она легла поверх воротника, и зашагал к мужчинам. Мирон приоткрыл заднюю дверь и выставил объектив в щель. Он уже снова ожидал зрелища — как Остап несколькими словами поставит этих грубых мужиков на место.

— Здорово, — громко произнёс Остап, останавливаясь в нескольких шагах. В голосе его звучало показное дружелюбие, за которым легко читалась угроза. — Машину уберите. Нам проехать надо.

Мужчины молчали. Их взгляды медленно прошлись по его одежде, по цепи, по часам. Они смотрели без зависти и без страха, как смотрят на странную, дорогую, но бесполезную вещь, занесённую ветром в лесную грязь.

Вперёд вышел бородатый со шрамом. Его звали Левко. В бригаде он был старшим: человек, переживший войну, потом тюрьму за драку с ножами, а после нашедший в лесу единственное место, где прошлое не задавало лишних вопросов. Он умел говорить мало и точно.

— Дальше дороги для вас нет, — сказал он низким хрипловатым голосом. — Разворачивай свою машину и езжай обратно. Здесь чужим делать нечего.

Остап усмехнулся.

— Ты не понял, дядя. Мне надо туда, — он кивнул за лесовоз, — значит, я туда проеду. Ты знаешь, чья это машина? Знаешь, кто мой отец?

Он назвал фамилию. Там, в большом городе, эта фамилия действовала лучше любого пропуска. Люди бледнели, делали нужные звонки, открывали закрытые двери и закрывали неудобные дела. Остап ожидал привычной реакции: взглядов в сторону, неловкого кашля, поспешного желания уступить.

Левко даже не моргнул. Мужчина с ружьём коротко усмехнулся и сплюнул в грязь.

— Твой отец, может, где-то там и важный человек, — произнёс Левко. — Здесь лес. Здесь его имя пустое. И ты сам пустой, если без этого имени ничего не можешь…