Окружающие не верили Ирине, но она пыталась остановить похороны учительницы, услышав условный стук из гроба

Виктор оставил вопрос без ответа.

На третий день Ирина с раннего утра разжигала горн: из столовой детского лагеря под Каменкой привезли срочный заказ, два котла. С вечера она протравила их нашатырём и оставила остывать; теперь предстояло класть олово. У ворот остановились две машины. Хлопнули дверцы, залаяла соседская собака. Ирина обтёрла руки фартуком и вышла во двор.

Трое полицейских были в форме, Зайцева — в знакомом сером свитере. Следовательница держала бумагу, избегая встречаться с Ириной взглядом.

— Ирина, у меня постановление на обыск. На время проверки придётся задержать вас на 48 часов. Объяснения вам дадут. Вы вправе пригласить адвоката.

— А за что меня задерживать?

Зайцева ответила после паузы:

— Вчера вечером показания дала Оксана Савчук. По её словам, несколько последних месяцев вы носили Светлане Петровне травяной сбор. Его заваривали в том чайнике, свекровь пила настой по вечерам и хвалила: хорошо помогает уснуть. Две недели назад Оксана запретила вам приходить, поскольку от сбора становилось хуже. Утверждает, что вы ответили угрозами. Николай Савчук подтвердил встречу у мусорного контейнера: говорит, вы возле дома потерпевшей что-то искали либо прятали. К тому же отпечатки на чайнике только ваши.

— Она же его хлоркой отмыла! — сказала Ирина. — Какие ещё отпечатки могли остаться после такой чистки?

— Я знаю, — негромко ответила Зайцева. — Ваши объяснения мне понятны. Но показания дали двое. Добавьте сюда запрет на посещения, отпечатки и то, что вы вдруг заинтересовались гробом. Руководитель считает эти основания достаточными. Простите.

На крыльцо босиком выскочила Марина в ночной рубашке. Услышав её крик, Ирина обернулась.

— Марина, милая, ступай одеваться. Позвони тёте Людмиле, попроси прийти. Потом папе — пусть приезжает. Бояться нечего, я скоро буду дома.

— Бабушка!

— В дом, я сказала.

Уже сидя в машине, Ирина через заднее стекло наблюдала, как полицейские входят в мастерскую Павла. Оттуда вынесли ящики с оловом, коробку нашатыря, банки с флюсом — всё, что лежало у горна и под верстаком. Молодой рыжий полицейский присел, достал из-под верстака старую жестянку из-под чая. Павел хранил в ней сушёную мяту для себя. Парень поднёс её к лицу, поморщился от запаха и опустил коробку в пакет. Ирина смотрела, как уносят вещи из мастерской мужа, не в силах ни возразить, ни отвернуться.

Машина поехала. Фигура Марины на крыльце уменьшалась, пока поворот не скрыл её совсем.

В изоляторе временного содержания Ирину встретил тот же запах хлорки, что шёл от чайника. В камере уже спала пьяная женщина, отвернувшись к стене. Ирина устроилась на жёсткой откидной койке: колени к груди, платок поверх. Сорок восемь часов. Всего 48 часов, а дальше видно будет.

Плакать она не стала. Мысли ходили по кругу, снова приводя к Оксане. Умна, ничего не скажешь. Будь Ирина такой же, на её месте она, наверное, поступила бы так же: если улику не удалось убрать, надо сделать, чтобы она легла на другого. Чайник нашла цыганка. Чайник лудила цыганка. Кто станет ей верить? В соседнем посёлке уже, наверное, повторяли то, что писали под видео с кладбища: цыгане отравили учительницу, а бывшая ученица сорок лет ходила к ней в дом и втиралась в доверие.

Мысли возвращались к Светлане Петровне. Та лежала среди трубок в реанимации и не знала, что творится вокруг. Возле неё сидела Оксана: родственница, имеет право. Она могла держать свекровь за руку, находиться рядом с ней, пока Ирина оставалась здесь, в камере, где от запаха хлорки опять вспоминался чайник.

Под утро соседка проснулась. Долго разглядывала Ирину мутными глазами, затем хрипло спросила:

— Ты цыганка?

— Цыганка.

— Погадай.

На вид женщине было около 30. Лицо опухло, на скуле виднелся синяк. Ирина посмотрела на неё.

— Дай ладонь.

Она долго не выпускала чужую руку, разглядывала пересекавшиеся на ладони линии и говорила тихо, по-русски, вплетая цыганские слова. Говорила о дороге, о мальчике, который ждёт эту женщину. О синяке, который сойдёт. О человеке, оставившем его, — к нему не стоит возвращаться. Женщина слушала, плакала, не перебивала. Потом снова легла и уснула, теперь уже лицом к Ирине; дыхание её сделалось ровным.

Виктору о задержании сообщила Марина. Бабушка оставила старый телефон на кухне; девочка сама отыскала в нём номер и позвонила. Вместо приветствия он услышал сбивчивое, с заиканием:

— Дядя Виктор, бабушку увезли! Говорят, она вашу маму отравила. Но ведь это неправда! Вы знаете, что неправда!…