Он думал, что всё продумал до мелочей, пока не открыл чемодан перед вылетом
Сергей наклонился к ней. Его голос стал тихим, почти ласковым, оттого еще более мерзким.
— А что ты докажешь? Что подпись не твоя? Экспертизы, суды, деньги, нервы. Тебя хватит? У тебя давление скачет от очереди в поликлинике. Не смеши меня.
Он открыл дверь. Из подъезда пахнуло сыростью и чужими ужинами.
— И еще, Марин. Не звони мне. Правда. Не унижайся.
Дверь закрылась.
Марина еще долго смотрела на темный прямоугольник замка. Потом подняла руку и вдруг поняла, что ладонь дрожит так сильно, будто она держит не воздух, а тяжелый стакан, который вот-вот разобьется. Она повернулась, дошла до кухни, села на пол возле стола и стала собирать листы. Не плакала. Слезы почему-то не шли. В груди стоял камень.
Телефон лежал рядом, экраном вниз. Она взяла его, нашла номер дочери. Большой палец завис над кнопкой вызова. Аня работала допоздна, готовила какой-то проект, жаловалась на начальницу и недосып. Марина представила, как дочь снимает трубку, слышит ее голос, пугается. И не нажала.
Вместо этого она позвонила тете Нине с соседнего участка.
Старушка ответила не сразу, со второго раза. В трубке что-то шуршало, потом прозвучал бодрый, но усталый голос:
— Маринка? Что случилось?
И вот тогда Марина заплакала.
Не громко. Без всхлипов. Просто из глаз вдруг потекло, и она не могла остановить. Сидела на кухонном полу, прижимая к груди чужой договор, и рассказывала сбивчиво, как Сергей продал дачу, как подделал подпись, как уехал к молодой Вике. Тетя Нина сначала молчала, потом выругалась таким словом, какого Марина от нее никогда не слышала.
— Ты сейчас слушай меня внимательно, — сказала соседка. — Ничего не выбрасывай. Договор сфотографируй. Ключи сфотографируй. И завтра с утра к нотариусу или к юристу. Я знаю одну женщину, Татьяну Остапчук, она моему племяннику помогала с наследством. Запиши номер.
— Нина Ивановна, у меня денег почти нет.
— Запиши номер, говорю.
Марина послушно записала. Потом долго сидела, глядя на цифры. За окном темнело. В квартире стало холодно. Она поднялась, закрыла форточку, машинально вытерла воду со стола, сложила договор в прозрачный файл. Обручальное кольцо мешало. Палец распух, кольцо не снималось. Марина дернула раз, другой, больно содрала кожу и оставила.
Ночью она почти не спала. Лежала на боку, смотрела на пустую половину кровати. Подушка Сергея еще хранила его запах — табак, шампунь, старая шерстяная шапка. В три часа она услышала, как телефон тихо пискнул.
Сообщение от неизвестного номера:
«Не держите зла. Сергей давно несчастен. Каждый имеет право на новую жизнь».
Марина смотрела на экран, и в горле поднималась тошнота. Не Вика ли это? Молодая, уверенная, пахнущая дорогими духами. Та, которая считала, что чужие двадцать шесть лет брака — это просто старая мебель, которую пора вынести.
Марина набрала: «А на чужую дачу тоже каждый имеет право?»
Но не отправила. Удалила. Положила телефон на тумбочку и закрыла глаза.
Утром она все-таки позвонила Ане.
Дочь приехала через сорок минут, без макияжа, в длинном пуховике, с растрепанным хвостом. Влетела в квартиру, обняла Марину так крепко, что у той хрустнула спина.
— Мама, почему ты ночью не позвонила? Господи, мама…
Марина держалась за дочь и впервые за эти сутки почувствовала, что не падает в пустоту.
Они сидели на кухне. Аня читала договор, и ее лицо становилось все белее.
— Это не твоя подпись, — сказала она.
— Похожа.
— Но не твоя. У тебя нет этой дурацкой точки.
Марина подняла глаза.
— Ты помнишь?
