Он обнаружил невесту в чаще едва живой, но больше всего его потрясло её тихое предупреждение

Жизнь Тараса внешне вернулась в прежнее русло. По утрам он заводил мотоцикл, объезжал берег, снимал незаконные сети и заносил наблюдения в потрёпанный блокнот. Дом всё так же пах деревом и дымом, озеро меняло цвет вместе с небом, но тишина больше не казалась доказательством того, что он никому не нужен.

В конце июня у калитки остановилась машина Данила. Он приехал один, без предупреждения, и объяснил свой визит просто: хотел выпить чаю и немного посидеть. Не как сын, не как родственник и не как человек, которому Тарас что-либо обязан. Просто рядом с ним было легче молчать.

Они расположились на крыльце. Данил долго смотрел на воду, потом спросил, может ли приезжать иногда.

— Можешь, — ответил Тарас. — Только давай не будем каждый раз выяснять, кто мы друг другу.

— Договорились.

Из-за озера донеслось кукование. Данил прислушался и с неожиданно детской серьёзностью спросил, сколько лет птица насчитала Тарасу. Тот начал считать, сбился и махнул рукой: много. Парень засмеялся — впервые за всё время после несостоявшейся свадьбы. Этот смех не сделал его прежним, но показал, что прежний Данил где-то ещё жив.

Тарас смотрел на молодого человека, которого несколько дней ошибочно считал родным по крови. Теперь это заблуждение не казалось ни унизительным, ни бесполезным. Возможно, близость определялась не анализами, а тем, кому наливаешь чай, когда у него внутри остаётся одна пустота.

Август выдался тёплым. Как и обещал, Богдан вернулся из лечебного центра — похудевший, бледный, с едва начавшими отрастать волосами, но живой. Марина встретила его на вокзале вместе с двухмесячной Яриной. Взяв дочь на руки впервые, Богдан тихо заплакал и не пытался отвернуться от людей.

Через неделю он один приехал к Тарасу. В подарок привёз деревянную утку, вырезанную во время долгих больничных вечеров. Работа была немного неровной, зато в каждом следе ножа чувствовалось терпение человека, которому требовалось занять руки, пока врачи решали его судьбу.

Они сели на крыльце. Богдан обхватил кружку обеими ладонями; пальцы всё ещё заметно дрожали после лечения.

— Марина рассказала, что вы для неё сделали, — начал он. — Не только вытащили из леса. Вы дали ей место, где можно было остановиться и понять, чего она сама хочет.

— Я всего лишь не прошёл мимо.

— Иногда этого больше, чем люди делают за всю жизнь.

Богдан долго подбирал следующие слова. Врачи давали хороший прогноз, но уверенности у него ещё не было. Если лечение всё-таки не завершится так, как обещают, Марине и Ярине понадобится надёжная опора. Данил находился рядом, однако и сам едва справлялся с разрушением семьи.

— Я обязан думать о плохом варианте, — сказал Богдан. — Мне нужно знать, что им будет куда приехать, если меня не станет.

Тарас хотел запретить ему такие мысли, но увидел, насколько важно получить прямой ответ.

— Пусть приезжают. Все и в любое время.

— Спасибо.

Они снова замолчали. Над камышами скользила птица, от воды тянуло прохладой. Богдан вертел кружку и никак не решался поставить её на ступень.

— Можно ещё попросить об одной странной вещи?

— Говори.

— Разрешите мне иногда называть вас крёстным. Просто так, без обязанностей. В детстве у меня не было крёстного: отец считал веру признаком слабости. После больницы я думаю иначе. Иногда человеку нужна не уверенность, что он всё контролирует, а возможность положиться на кого-то.

Тарас смотрел на старшего брата Данила, бывшего любимого Марины и родного отца Ярины, которую вместе с матерью удалось спасти ещё до рождения, — на человека, который по всем формальным признакам оставался ему чужим. Затем коротко ответил:

— Можно…