Он признался, что любит другую, а утром нашёл письмо, которое заставило его иначе взглянуть на свой выбор
Утром он проснулся один. Постель рядом была аккуратно заправлена, будто Олеся старалась не оставить после себя даже складки. На кухонном столе лежал листок, прижатый её кружкой.
«Уехала по делам. Буду вечером. Люблю. О.»
До вечера время тянулось мучительно медленно. Тарас ходил из комнаты в комнату, то садился, то снова поднимался. Ему хотелось, чтобы дверь открылась, чтобы она вошла с усталым лицом, а он успел бы обнять её и сказать всё сразу: что был слепым, что она его дом, что он просит прощения, что хочет попробовать заново.
Но Олеся не пришла ни вечером, ни ночью. Утром её телефон молчал. Ближе к обеду раздался звонок из больницы.
— Вы Тарас Кравченко? — спросил незнакомый голос. — Ваша супруга поступила к нам на плановую операцию по поводу онкологического заболевания. К сожалению, спасти её не удалось.
Он стоял посреди комнаты с телефоном в руке и не мог понять, почему стены не падают, если мир уже рухнул. Воздух стал тяжёлым, непригодным для дыхания. Только тогда до него дошло: она знала. Всё это время знала, что уходит, и молчала — не из холодности, не из гордости, а чтобы не прибавлять ему новой вины к тому, что он уже успел сказать…
На похороны пришло много людей: коллеги, соседи, подруги, родственники. Мать Тараса плакала, прижимая к груди фотографию невестки, словно могла удержать хотя бы её изображение. Тарас почти не слышал соболезнований. Голоса сливались в далёкий шум, лица проходили мимо, не оставляя следа.
Потом он сидел на скамейке возле дома и смотрел в тусклое небо. Всё вокруг оставалось прежним, но внутри уже не было того света, который делал это место живым. Тарас шептал одни и те же слова, не зная, кому они теперь могут быть нужны:
— Я не успел, Олеся. Прости. Ты была всем. А я понял это только тогда, когда уже ничего нельзя было вернуть.
