Она приходила к сторожу почти каждую ночь, пока однажды он не заглянул в архив и не увидел дату 1989 года

На следующую ночь знакомый стук так и не раздался. Павел просидел до утра, вслушиваясь в ветер в трубе, треск дров и далёкий лай одичавших собак. Потом прошли ещё сутки, а он почти не спал. На третью ночь вышел во двор и позвал Оксану вслух. Сказал, что не боится, что она может вернуться, и долго стоял в тишине, ожидая хоть какого-нибудь ответа.

Лишь когда ноги совсем онемели, он заставил себя уйти в тепло. Сон после этого был тяжёлым, без сновидений. На четвёртую ночь Павел услышал скрип возле двери и открыл её. Оксана стояла снаружи, не делая попытки войти, и смотрела на него снизу вверх. Знакомого стука в этот раз не было.

— Значит, ты меня не испугался.

— Испугался, — ответил он. — Только не того, о чём ты думаешь.

— А чего же?

— Что больше тебя не увижу.

Лицо у неё изменилось. Павел впервые увидел улыбку, в которой не нужно было угадывать тепло за привычной грустью. Оксана переступила порог.

— Тогда нам пора поговорить.

Теперь он разрешил себе замечать всё, что прежде старательно обходил вниманием. Перед ней оставались нетронутыми и хлеб, и приготовленная картошка. Она благодарила, откладывала, будто отвлекалась, но никогда не начинала есть. Чай остывал в ладонях; даже глотка воды при нём она не сделала. Её отражение в вымытом окне выглядело расплывчатым, словно стекло мутнело только в одном месте.

Сидя рядом, Павел заметил и другое: грудь Оксаны не двигалась. Она говорила, но не дышала. Он вспомнил, как только что видел её за порогом: при тридцатипятиградусном морозе от его собственного дыхания поднимался пар, от её губ — ничего. Прежде он не хотел соединять эти наблюдения. Теперь уже не мог их разъединить.

— Ты ведь понимал, — тихо произнесла она.

— Наверное. Только делал вид, что не понимаю.

— Зачем?

Павел не сразу нашёл ответ, хотя чувствовал его давно.

— Если бы признался себе, пришлось бы признать и другое: однажды ты уйдёшь. А мне этого не хотелось.

— Уходят все, Паша. Само по себе это не страшно.

— А ты когда ушла? Давно? Как это случилось?

Оксана лишь подтвердила, что это случилось давно. Потом встала и подошла к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. Яркий лунный свет прошёл сквозь её силуэт. На полу чётко лежали тени рамы, стола, табурета, но там, где должна была находиться её тень, ничего не изменилось. Павел почувствовал, как против воли напряглось тело.

На мгновение его охватил простой, беспомощный ужас перед тем, чего не могло существовать. Однако Оксана обернулась, и выражение её лица заставило этот ужас отступить. В глазах было столько усталой тоски, что страх уступил место острому, болезненному сочувствию. Перед ним оставалась та самая женщина, по которой он мучительно скучал несколько ночей. Знание о ней не отменяло ни этого ожидания, ни близости.

— Я не хотела тебе показывать, — сказала она.

— А я больше не хочу отворачиваться.

Она остановилась совсем рядом. От неё тянуло холодом, как зимой от распахнутого окна.

— И всё-таки тебе не страшно?

— Страшно. Но я разговариваю с тобой. Ты для меня осталась собой.

Оксана подняла руку к его лицу и сразу отдёрнула.

— Прикасаться нельзя. Будет больно.

— Когда тебя не было, тоже было больно.

Она отошла к выходу и задержалась там, словно не могла сразу решить, уходить ли. Сказала, что он редкий, добрый человек. Павел попытался возразить: ничего особенного в нём нет. Оксана покачала головой.

— Другие хотели только убежать. А ты захотел узнать меня. Тебе было важно, кто я такая, как меня зовут. Никто давно уже не разговаривал со мной так спокойно.

Павлу хотелось спросить, сколько их было, этих напуганных людей. Хотелось узнать, сколько лет она остаётся возле базы, мучается ли, чувствует ли холод. Но все вопросы уступили одному, самому простому: сможет ли она прийти завтра. Оксана ответила, что придёт, если он по-прежнему будет ждать. Он кивнул, и она улыбнулась почти так же, как улыбалась бы живая женщина после доброго разговора…