Они решили запугать медсестру, но слишком поздно узнали, кто находится совсем рядом

Светлана вкладывала в конверты фотографии. Сначала она прислала несколько ранних снимков из семейного альбома: двухлетняя Марина с плюшевым медведем, затем девочка на деревянных качелях, потом — рядом с матерью у ворот детского сада. Следом стали появляться новые фотографии. На них ребенок вытягивался, черты лица становились серьезнее, а взгляд все больше напоминал Романа. Артем хранил снимки в прикроватной тумбочке, завернув в чистую ткань. Когда тоска становилась особенно тяжелой, он раскладывал их на нарах в хронологическом порядке и видел годы, прошедшие мимо него.

В 2003 году Светлана написала, что Марина пошла в первый класс. Девочка быстро научилась читать, хорошо считала и с удовольствием выполняла задания. Гранит поймал себя на улыбке, когда прочитал эти строки, и тут же оглянулся, словно кто-то мог увидеть его слабость. Через два года пришел школьный снимок: Марина стояла с большим букетом, серьезная и немного смущенная. Темные глаза, линия бровей, упрямо поднятый подбородок — в ней проявлялся погибший отец. Артем долго смотрел на фотографию, думая, что Роман имел бы все основания гордиться дочерью.

Каждый школьный год отмечался новым письмом. Светлана описывала первые контрольные, подруг, любимые книги и упрямство дочери, не желавшей оставлять незавершенное задание. Артем отвечал советами, которые часто звучали слишком взросло для ребенка, поэтому женщина пересказывала их мягче. Иногда Марина сама добавляла несколько строк крупным почерком: благодарила за подарок или сообщала об оценке. Эти короткие записки Гранит перечитывал особенно часто. Они превращали далекую девочку из обязательства перед другом в живого человека, который уже знал о его существовании.

Срок тянулся медленно. Савченко не вступал в бессмысленные ссоры, соблюдал внутренние законы и разбирал конфликты, с которыми к нему приходили заключенные. Администрация видела в нем влиятельного, но предсказуемого арестанта. За семь лет он не дал повода для серьезного взыскания. На висках появилась седина, шрамы на руках стали заметнее, однако спину он держал так же прямо. Летом 2008 года ворота наконец открылись. Артем вышел с небольшой сумкой, в которой среди немногих вещей лежали письма Светланы и аккуратно перевязанные фотографии Марины.

Знакомый встретил его на машине, но Гранит попросил ехать не к квартире. Первым адресом стал дом Дорошенко. Подъезд почти не изменился, только стены потемнели, а краска на перилах облупилась. Светлана открыла дверь и сразу обняла гостя. Ее волосы заметно поседели, вокруг глаз пролегли морщины. За спиной матери стояла Марина — уже не маленький ребенок, а худенькая девочка-подросток с двумя косами. Она разглядывала Савченко без испуга, внимательно и прямо, будто старалась сопоставить живого человека с рассказами, которые слышала много лет.

Артем присел, чтобы не возвышаться над ней, и протянул ладонь. Он представился ближайшим другом ее отца. Марина пожала руку и сказала, что мать часто говорила о дяде Артеме, который помогал им все годы. Гранит ответил, что будет помогать и дальше, потому что дал Роману слово. Девочка кивнула с неожиданно взрослой серьезностью. В ее поведении не было ни заискивания, ни любопытства к его прошлому. Она принимала его таким, каким описывала мать: человеком опасным для чужих, но надежным для своих.

После освобождения Савченко поселился в небольшой квартире на окраине и осторожно восстановил старые связи. За годы его отсутствия городские группировки изменились. Молодые лидеры действовали грубо, не уважали прежних авторитетов и превращали каждый спор в демонстрацию силы. Артем не хотел возвращаться в большую игру. Он выступал посредником в коммерческих конфликтах, давал советы знакомым предпринимателям и получал за это достаточное вознаграждение. Риска стало меньше, а времени — больше. Почти каждую субботу он приходил к Светлане и Марине с продуктами и конвертом.

Субботние посещения постепенно обрели постоянный порядок. Артем приносил продукты, Светлана заваривала чай, Марина показывала тетради. Иногда они вместе чинили сломанный стул или переставляли мебель, и Гранит с удивлением замечал, как легко включается в обычные домашние дела. Уходя, он проверял замок, спрашивал, не требуется ли ремонт, и обещал позвонить. На улице снова становился сдержанным авторитетом, но за дверью оставалась часть его жизни, о которой почти никто из преступных знакомых не знал.

Марина привыкла к его визитам. Она знала, что дядя много лет провел за решеткой и принадлежит к миру, о котором в приличных домах стараются не говорить. Но рядом с ним не чувствовала угрозы. Светлана относилась к Артему с безусловным доверием, и дочь переняла это чувство. За кухонным столом Марина рассказывала об уроках, книгах и школьных трудностях. Гранит слушал внимательно, хотя не всегда понимал сложные формулы или названия литературных произведений. Когда она приносила хорошие оценки, в его груди появлялась тихая гордость, почти отцовская.

Иногда Марина просила рассказать об отце. Артем выбирал воспоминания, не связанные с преступлениями: говорил о способности Романа держать обещания, о его немногословности, о том, как менялось лицо, когда он брал дочь на руки. Девочка слушала, не перебивая, и задавала точные вопросы. Гранит никогда не изображал погибшего безупречным, но старался сохранить то лучшее, что в нем было. Эти разговоры помогали Марине чувствовать связь с человеком, которого она почти не помнила, а Артему — не позволять памяти о друге превратиться в сухую фотографию.

С каждым годом связь становилась крепче. Артем по-прежнему называл свою помощь долгом, но уже не мог обмануть себя: Марина стала ему родной не по крови, а по прожитым рядом годам. Он не вмешивался без просьбы, не требовал благодарности и не пытался заменить память о Романе. Просто оставался человеком, которому можно было позвонить в любую минуту. Вскоре девочка выбрала профессию, и это решение потребовало от Гранита нового шага…