Поезд, полный детей, исчез с маршрута, а ответ на вопрос о его судьбе искали десятилетиями

Когда офицеры ушли, Соколова некоторое время не выходила. Потом появилась на ступеньках и попросила всех сопровождающих собраться у служебного вагона.

Женщины подошли быстро. Медики тоже. Железнодорожники стояли чуть в стороне. Люди из закрытой службы наблюдали молча.

Нина Андреевна говорила ровно, но голос ее был глухим:

— Маршрут изменен. К прежнему пункту назначения мы не идем. Эшелон направляют на северную ветку, к закрытому объекту, где, по распоряжению, подготовлено новое учреждение для детей. Дорога увеличивается примерно на неделю. Все вопросы запрещены. Это приказ.

Воспитательницы сначала молчали. Потом заговорили сразу несколько.

— Как на неделю? У нас продукты рассчитаны иначе.

— Маленькие уже еле держатся.

— Лекарства заканчиваются.

— Почему нам не сказали раньше?

— Что это за учреждение?

Нина Андреевна подняла руку, призывая к тишине.

— Я сказала все, что могу сказать.

— Но дети не выдержат еще столько в дороге, — тихо произнесла Варвара Мельникова. — У нас уже есть слабые. Если пойдут температура и кишечная инфекция, мы не справимся.

Соколова посмотрела на нее долгим взглядом. В нем было столько боли, что Варвара замолчала.

— Делайте все, чтобы справились, — сказала Нина Андреевна. — Сейчас нам нужно сохранить порядок.

Слова звучали как распоряжение. Но за ними скрывалось что-то другое — не согласие, а попытка выиграть время.

После этого атмосфера в эшелоне изменилась окончательно. Воспитательницы стали молчаливыми. Они перестали шутить с детьми так легко, как прежде. Медики чаще переглядывались. Подростки заметили это и начали задавать вопросы, на которые взрослые отвечали уклончиво.

Вечером 1 сентября состав покинул узловую станцию и свернул на северную ветку. Это была линия, проложенная через почти безлюдную лесную местность. Рельсы еще не успели как следует обкатать. Вдоль пути стояли временные постройки, склады, редкие будки дежурных, полузаброшенные площадки.

Здесь не было настоящих вокзалов, оживленных платформ, пассажирского шума. Только лес, насыпи, темнеющее небо и рельсы, уходящие туда, где даже карта становилась неточной.

Журавлев вел паровоз медленно и осторожно. Он чувствовал, как тяжелый состав давит на свежую колею. Местами вагоны покачивались сильнее обычного. Помощник Лебедев всматривался вперед, стараясь разглядеть путь в сгущающихся сумерках.

— Не нравится мне это, — тихо сказал он.

Журавлев не ответил. Только крепче сжал рычаг.

В вагонах дети укладывались спать. Печки растопили заранее, потому что к ночи заметно похолодало. Малыши кутались в одеяла, прижимались друг к другу, вздрагивали от резких рывков состава. Старшие лежали молча и слушали, как колеса глухо отбивают стык за стыком.

Воспитательницы сидели у дверей и шепотом обсуждали случившееся. Почему детей везут не туда, куда было указано в документах? Почему новое место называют закрытым объектом? Почему офицеры говорили так, будто сопровождающие не люди, а часть груза?

Нина Андреевна в своем вагоне не спала. Перед ней лежали списки детей. Она смотрела на фамилии, даты рождения, пометки о здоровье. Шестилетние. Семилетние. Десятилетние. Подростки, готовившиеся к выпуску из детского дома.

Каждая строка была живым ребенком. И каждый из них теперь ехал туда, о чем ей не сказали прямо, но что она уже начинала понимать.

К 23 часам эшелон прошел последний обжитой полустанок. Дежурный отметил его прохождение, передал сигнал дальше и записал время в журнал. После этого начиналась глухая зона: длинный участок среди лесов, где связь была нестабильной, а пункты контроля находились далеко друг от друга.

По обе стороны от рельсов тянулся непроглядный лес. Даже летом там легко было потеряться. А сейчас ночи становились холодными. Температура опускалась низко, в траве выступала сырость, над болотистыми местами поднимался туман.

В вагонах дети засыпали неспокойно. Кто-то кашлял. Кто-то звал воспитательницу. Кто-то во сне просил маму, хотя давно уже не помнил ее лица…