После жестокого поступка богача жизнь студентки пошла своим путём, но время всё расставило иначе
Через десять дней Мирон стоял у широкого окна персональной палаты и смотрел, как дождь чертит извилистые линии на стекле. Поздняя осень растворяла высотки в сизой дымке. Внутри палаты было тепло, тихо, безупречно чисто. Швы на животе ещё тянули при каждом глубоком вдохе, отдавались глухой пульсацией, но эта боль уже не пугала. Она доказывала, что он победил.
Он выжил. Снова переиграл обстоятельства.
На плечах был новый кашемировый кардиган, привезённый помощником. Тонкая ткань приятно грела, возвращая ощущение привычной телесной уверенности. В палате пахло зелёным чаем и стерильной свежестью. Мирон сделал глоток. Напиток горчил, и эта горечь казалась вкусом жизни.
Все эти дни он собирал в голове новую удобную картину. Олеся здесь. Она спасла его. Для человека, привыкшего искать во всём знак, выгоду или скрытый смысл, такое совпадение не могло быть случайным. Судьба, решил он, сама привела к нему женщину, которую он когда-то упустил.
Он не стал наводить о ней справки через службу безопасности, не просил помощников искать семейное положение, биографию, адреса, связи. Ему казалось, что сухие отчёты испортят особенность момента. Он был уверен: ледяная отстранённость в реанимации — всего лишь защитная маска. Женская гордость. Старая боль, которая ждёт, чтобы её разогрели правильными словами.
В девяносто пятом, убеждал себя Мирон, Олеся любила его до беспамятства. А такие чувства, по его глубокому убеждению, не исчезают. Они лежат под пеплом и ждут, когда появится тот, кто сумеет раздуть огонь.
Он допил чай и вышел в коридор.
В этот послеобеденный час в клинике было тихо. Мягкое покрытие скрадывало шаги, где-то вдали успокаивающе гудел кулер. Мирон шёл неторопливо, расправив плечи, возвращая себе ту тяжёлую властную ауру, от которой подчинённые обычно замолкали на совещаниях.
Эта уверенность возвращалась в него постепенно, как после болезни возвращается аппетит. Он уже почти забыл, как несколько дней назад лежал беспомощный под лампами, а чужие руки решали, будет ли у него ещё утро. Теперь слабость казалась унизительным эпизодом, который можно закрыть дорогим кардиганом и привычной походкой.
Он снова чувствовал себя хозяином положения…
