После жестокого поступка богача жизнь студентки пошла своим путём, но время всё расставило иначе

Пробуждение Мирона было мучительным, похожим на всплытие из вязкой тёмной воды. Он с трудом разлепил веки. Горло саднило от сухости, язык казался шершавым и чужим. Ровный писк монитора отдавался в висках.

В палате интенсивной терапии царил полумрак. Пахло спиртом, пластиком, свежим бельём. Он попытался пошевелить рукой, но запястье было зафиксировано, в вену уходила тонкая трубка капельницы. Тело ощущалось разбитым и тяжёлым. Живот горел тупой, контролируемой болью. Не той всепоглощающей агонией, которая скрутила его на каменном полу дома, а болью после спасения.

Живой.

Он всё-таки выжил.

Слева послышался лёгкий шорох. К кровати подошла женщина в белом халате. Мирон скосил глаза, пытаясь сфокусировать зрение. Она проверила монитор, поправила трубку системы, чуть наклонилась, чтобы оценить его дыхание. Нижнюю часть лица закрывала маска, волосы были убраны под шапочку.

Но когда она повернула голову и посмотрела на него, Мирон перестал дышать.

На него смотрели глаза из прошлого. Большие, глубокие, с тёплыми золотистыми крапинками. Взгляд, над которым время оказалось бессильно.

Это были те глаза, которые он видел под ноябрьским дождём. Те, что потом иногда возникали перед ним в самые пустые ночи, когда рядом не оставалось никого, кроме охраны, юристов и бесконечных счетов.

Она стояла спокойно. В её позе не было ни испуга, ни удивления, ни торжества. Только профессиональная сосредоточенность врача, оценивающего состояние тяжёлого пациента.

Мирон попытался разомкнуть губы. Из горла вышел сиплый звук. Он хотел произнести её имя, спросить, не бредит ли он после наркоза, не играет ли с ним воспалённое сознание. Он дёрнул рукой, пытаясь дотянуться до её халата.

Олеся мягко, но уверенно удержала его запястье, не позволив выдернуть катетер. Пальцы у неё были прохладные и сильные.

— Не двигайтесь резко, Мирон Олегович, — сказала она ровно. — Операция прошла успешно. У вас был тяжёлый перитонит на фоне прободной язвы желудка. Вы находитесь в палате интенсивной терапии. Непосредственной угрозы жизни сейчас нет. Вам нужно спать и восстанавливаться.

Она говорила так, как говорят с незнакомым человеком. Никакого узнавания. Никакого дрожащего подтекста. Только сдержанная, безупречно отстранённая речь лечащего врача.

Олеся отпустила его руку, поправила край одеяла и вышла. Дверь закрылась мягким щелчком.

Мирон остался в полумраке, слушая собственное сердце. Сознание отказывалось принять очевидное. Женщина, которую он когда-то вычеркнул из жизни, только что вытащила его из смерти. Держала его судьбу в руках. И, судя по её спокойствию, он для неё больше не был ни любовью, ни врагом, ни болью.

Просто пациентом.

Очередным эпизодом её успешной, состоявшейся жизни.

От этого в Мироне что-то надломилось глубже, чем могла достать любая хирургическая боль…