Пятнадцать лет он избегал людей, но женский голос в лесу изменил ход его жизни.

Слова сорвались в кашель. Вода плеснула ей в рот, она зажмурилась и снова ударила ладонями по скользкой кромке.

Назар не ответил. Он лёг на живот, распластался, чтобы распределить вес, и пополз вперёд. Холод сразу пробрался сквозь промокшую ткань к груди и животу. Лёд под ним стонал, прогибался, из трещин проступала тёмная вода.

— Смотри сюда, — резко сказал он, когда женщина начала терять взгляд. — На меня смотри!

Она моргнула, будто его голос вытащил её из мутного провала.

— Держись за ветку. Обеими руками. Вцепись и не отпускай, даже если уйдёшь под воду.

— Вы… не надо…

— Хватайся!

В этом приказе было столько силы, что она подчинилась почти автоматически. Её руки дёрнулись, пальцы соскользнули по коре, потом всё же сомкнулись. Назар упёрся локтями в лёд и начал тянуть.

Рывком было нельзя. Лёд мог не выдержать, и тогда они оба окажутся в воде. Он тянул медленно, сантиметр за сантиметром, отодвигаясь назад, перехватывая ветку всё ближе к себе. Мышцы спины налились болью. Плечи горели. Сухая кора впивалась в ладони.

Кромка полыньи треснула. Женщина ушла под воду с головой.

Ветка рванулась из рук. Назар стиснул зубы так, что заболели виски, и удержал. Потянул сильнее. На мгновение ему показалось, что он тянет не человека, а саму реку, чёрную, тяжёлую, упрямую.

Голова женщины снова показалась над водой. Она судорожно вдохнула, закашлялась, захлебнулась.

— Терпи, — выдавил Назар. — Ещё немного.

Он отполз назад, не позволяя себе торопиться. Когда её грудь навалилась на более прочный участок льда, он отбросил ветку, подался вперёд и ухватил её за ворот. Лёд под ним просел. Ледяная вода хлынула ему на грудь, обожгла так, что дыхание оборвалось, но он успел оттолкнуться ногами и всем телом потащил её прочь от пролома.

Женщина уже не помогала. Она обмякла, превратившись в тяжёлый, мокрый, почти безжизненный груз. Назар волок её по льду, потом по снегу, пока не добрался до берега. Там он рухнул рядом, глядя в серое небо между верхушками деревьев.

Он дал себе только несколько секунд. Потом перевернулся, подполз к ней и начал осмотр.

Дыхание было частым и мелким. Губы синюшные. Кожа на лице пепельная. Тело трясло, но дрожь уже становилась мелкой, неровной. Это было плохо. Пока человек дрожит сильно, организм ещё борется. Когда дрожь слабеет, силы уходят.

Мокрая одежда продолжала убивать её. Снег под спиной, ветер, нулевая вода в ткани — всё высасывало тепло быстрее, чем он мог что-то придумать.

Костёр развести было нечем. Спичек у него не было. Да и дым мог выдать его тем, кто ещё шёл по следу. Но без тепла женщина не проживёт и десяти минут.

Назар медленно сел. Его собственная одежда промокла, холод уже вгрызался в рёбра. На нём оставался плотный казённый бушлат — последняя защита между ним и смертью от холода. Под ним — тонкая роба, давно потерявшая и форму, и цвет.

Он расстегнул бушлат.

Ветер сразу ударил под мокрую ткань, заставив тело сжаться. Назар снял тёплую вещь и накрыл женщину. Подвернул края под её бока, завернул плечи, ноги, насколько позволяла тяжёлая одежда. Получился грубый кокон, но хоть какая-то преграда между телом и морозом.

— Слышишь меня? — Он похлопал её по щеке. — Открой глаза.

Ответа не было.

Он оглядел берег. Сумерки сгущались. Лес стоял глухой стеной. Но за деревьями, там, где склон уходил чуть выше, Назар заметил тонкую серую нитку дыма. Она почти терялась на фоне неба, но была настоящей.

Дым означал печь. Печь означала тепло. Тепло означало шанс.

Назар поднялся, качнувшись. Ноги подламывались, но он наклонился, подхватил женщину на руки и прижал к груди. Мокрая одежда и сапоги сделали её почти неподъёмной. Он сам не понял, откуда взял силы, чтобы оторвать её от земли.

Каждый шаг давался с болью. Снег проваливался до колен. Роба липла к телу ледяной коркой, ветер проходил насквозь, будто ткани вовсе не было. Он шёл по едва различимым следам, ведущим от берега к дыму. Значит, женщина пришла оттуда. Значит, там мог быть дом. Может быть, там кто-то ждал её. Может быть, кто-то тоже нуждался в помощи.

Он больше не думал о преследователях. Не думал о своей свободе. Внутри, под пятнадцатью годами унижений, грязи и боли, снова поднялся врач. А врач несёт пациента туда, где можно бороться.

Дом оказался небольшой лесной заимкой с покосившимся крыльцом и тяжёлой дверью, примерзшей к косяку. Назар ударил плечом раз, второй, третий. Дверь подалась с глухим треском…