Родные встретили меня вопросом, почему я жив, и этим выдали планы, о которых предпочли бы молчать

Ближе к полудню я позвал всех в гостиную. Прислонившись к дверному косяку и дыша так, словно каждый вдох причинял адскую боль, слабым голосом объявил им новость.

— Врачи считают, что пора задуматься о паллиативной помощи… — прохрипел я, глядя себе под ноги. — Они предлагают в воскресенье следующей недели пригласить специалиста домой и обсудить все варианты ухода за мной… в последние дни.

Родные с огромным трудом сдерживали дикую, почти звериную радость. Это было настолько очевидно, что не увидел бы разве что слепой. Они буквально праздновали эту новость глазами, украдкой обмениваясь между собой счастливыми взглядами. Никто из них даже не подозревал: безупречные похороны, которые они с такой алчностью и тщательностью планировали, в действительности предназначались им самим.

Остаток дня и почти всю ночь я пролежал на диване, неподвижно и бездумно разглядывая пустой белый потолок. Каждое услышанное ранее на кухне слово снова и снова звучало в голове, словно на заевшей пластинке. Родная мать хладнокровно подсчитывала цену моей жизни, будто составляла обычный список покупок на ближайшие выходные. Владислав строил честолюбивые деловые планы, превращая мою смерть в собственный начальный капитал. Моя младшая сестра Марина весело хихикала, обсуждая свадебный бюджет, пока я якобы медленно гнил от химикатов в соседней комнате.

Когда сквозь плотные занавески начал пробиваться бледный утренний свет, я окончательно понял одну важную вещь: нельзя просто собрать вещи, уехать в свой пентхаус и навсегда вычеркнуть родственников из жизни. Они давно переступили допустимую черту и уже совершили вполне реальные уголовные преступления. Сбегу — они отыщут для своих махинаций другую жертву либо ещё глубже погрязнут в долгах перед подпольными ростовщиками. Но действовать мне следовало исключительно с холодной головой, полностью отбросив любые эмоции.

Мой боевой товарищ Остап, вместе с которым мы прошли через самые горячие точки, постоянно повторял золотое правило: хороший сапёр отличается от погибшего умением вовремя позвать подкрепление.

Схватив телефон, я незаметно вышел на задний двор, укрылся за кустами сирени и набрал его номер, не дав себе передумать. Остап снял трубку после второго гудка. Поначалу он говорил слегка хрипло, но едва я тихо сказал, что срочно нуждаюсь в помощи, в его голосе сразу появились напряжение и сосредоточенность.

На одном дыхании я выложил ему абсолютно всё: выдуманный смертельный диагноз, кредитное мошенничество отца, корыстные замыслы сестры и подозрение, что родная мать подмешала в мой утренний кофе неизвестное опасное вещество. Остап ни разу меня не прервал — только молча и предельно внимательно слушал до конца. Когда я наконец шумно выдохнул и умолк, в телефонной трубке повисло тяжёлое, долгое молчание.

— Фиксируй всё, брат, — наконец заговорил он своим узнаваемым стальным голосом. — Каждый их разговор, любое сообщение, всякую бумажку, которую тебе дают подписать. Оставайся совершенно спокойным, не позволяй им догадаться, что ты всё знаешь. И ради всего святого, Богдан, не совершай ничего, что поставит тебя перед законом в один ряд с этими мерзавцами. Мы поступим грамотно.

В его словах звучала та же тихая и несокрушимая уверенность, которая много раз помогала мне сохранять рассудок под самыми тяжёлыми артиллерийскими обстрелами.

Весь остаток утра я просидел в старой библиотеке соседнего небольшого населённого пункта. Добрался туда на попутных машинах, чтобы никто из домашних не заметил моего отсутствия. За устаревшим компьютером в читальном зале создал надёжно защищённый облачный архив, связав его с совершенно новым электронным адресом, о существовании которого семья не знала. Туда методично загрузил чёткие снимки белого осадка в чашке, а также подробно записал содержание всех услышанных дома разговоров. Пожилая сотрудница библиотеки Вера подозрительно посмотрела на меня поверх очков, но я дружелюбно улыбнулся и вежливо объяснил, что собираю материалы для сложного исследовательского проекта.

Домой я вернулся около часа дня и впервые почувствовал, что понемногу беру эту нездоровую ситуацию под контроль. Отец уже сидел на кухне. Перед ним на столе с очевидной тщательностью были разложены новые бумаги. Завидев меня, он приветливо махнул рукой, но улыбка больше походила на оскал и не согрела холодного взгляда. Он объяснил, что мне необходимо немедленно оформить «медицинскую доверенность», в которой было указано, будто из-за тяжёлой болезни я не способен самостоятельно решать свои дела. По его словам, для тяжелобольных это самая обычная бюрократическая формальность.

Сделав вид, будто просматриваю уведомления, я неторопливо достал телефон и незаметно запустил запись с фронтальной камеры, поместив в кадр нас обоих. Телефон лежал так удачно, что лицо отца было хорошо видно. Когда я взял шариковую ручку, пальцы вполне убедительно задрожали — со стороны это можно было принять за слабость измученного болезнью человека. Выводя размашистую подпись, я не сводил глаз с отцовского лица. Камера успела запечатлеть короткий хищный всплеск торжества, который он тщетно пытался скрыть.

Однако самый страшный удар настиг меня в тот же вечер. Я вышел на крыльцо подышать свежим воздухом и услышал доносившийся из гаража громкий разговор. Владислав говорил с кем-то по телефону. Он изрядно выпил: язык заметно заплетался, фразы распадались, а самодовольный хохот разлетался эхом по сумеречному двору. Владислав опять во всех подробностях расписывал будущий внедорожник и в который раз хвастался, как эффектно послал начальника ко всем чертям.

А затем с его языка сорвались слова, после которых я перестал дышать.

— Этот доверчивый болван даже не представляет, что мы готовили всё несколько месяцев! — смеялся Владислав в трубку. — Мы рассчитали каждый шаг ещё до того, как он вернулся!

Меня словно с размаху ударили кувалдой в солнечное сплетение. Чтобы не рухнуть прямо на ступени, я обеими руками вцепился в перила. Значит, дело было вовсе не во внезапной алчности, проснувшейся после моей лжи о диагнозе и ослепившей их надеждой на деньги. Выплаты, положенные в случае моей гибели, они обсуждали ещё до возвращения с фронта. Родные искренне надеялись, что я погибну там и они получат эти деньги. Увидев меня живым, они лишь испытали горькое разочарование, а затем цинично перестроили прежний план и весь свой расчёт под придуманный мною срок в восемь месяцев…