Солдат заметил девочку у разбитого дома и не прошел мимо. Но то, что она держала в руках, заставило его вызвать командира

Когда Александр вышел, в коридоре стоял Иван Бондаренко, его напарник. Обычно Иван в любой ситуации находил шутку, даже самую чёрную, но сейчас он только кивнул и отвёл глаза. Этот маленький жест ударил сильнее, чем обвинение.

На улице моросил холодный дождь. Он собирался на брезенте мутными лужицами, стекал по рукавам, по воротнику, забирался под бронежилет. Александр достал телефон. От Марии было семь пропущенных.

Он перезвонил.

Она ответила не сразу.

— Саша, — сказала она, и в её голосе не было привычного «живой?». — Ко мне приходили волонтёры.

Александр закрыл глаза.

— Я знаю.

— Они спрашивали про подписи. Про твою книжку. Про ящики. Соседка видела, как они заходили, теперь весь подъезд знает. Мама плачет. Серёжа сказал…

— Что сказал Серёжа?

Пауза была слишком длинной.

— Что тебе надо признаться, если ты что-то сделал по глупости.

Александр усмехнулся, но смех получился мёртвый.

— Мария, ты правда думаешь, что я мог продавать лекарства?

— Я не знаю, что думать, — сказала она почти шёпотом. — Я хочу сказать «нет», но они показывали бумаги. Там твоя подпись. Твой почерк похож.

— Похож — не значит мой.

— Я понимаю.

Но по тому, как она произнесла «понимаю», Александр понял: не понимает. Или боится понять.

— Ты мне веришь? — спросил он.

Снова пауза. На этот раз такая, что он услышал, как где-то рядом по крыше барабаны дождя стали громче.

— Я хочу верить, — сказала Мария.

Он опустил телефон.

Эти три слова оказались хуже прямого обвинения. Хотеть верить — значит уже не верить, только держаться за остатки прежней любви, как за край одеяла в ледяной комнате.

— Саша?

— Я здесь.

— Скажи мне правду.

— Я сказал.

— Тогда почему Серёжа говорит, что ты просил его прикрыть тебя?