Соседка по даче постоянно перебрасывала мне через забор старые детские игрушки. Я хотела устроить скандал, но ночью мой пес растерзал одну из них

Павел попытался подняться, но представитель снова удержал его. Запись продолжалась. Он говорил Светлане про Андреев долг, про пеню, про то, что «Лена всё равно слабая, она подпишет, лишь бы не скандал». Потом картинка перескочила на другой день: брат выходил из нашего дома после похорон, прижимая под курткой зелёную папку.

— Это моя папка, — сказал он резко. — Там были мои бумаги.

И тут случился поворот, к которому даже Ирина, кажется, не была готова. Светлана открыла свою облезлую сумку и достала такую же зелёную папку, только потемневшую по краям. «Татьяна Ивановна знала, что он полезет в шкаф, — сказала она, не глядя на Павла. — Она отдала мне настоящую. А в доме оставила пустую, с газетами. Я не могла решиться принести раньше».

В папке лежали мамины медицинские выписки, оригинал расписки Павла, квитанции о моих взносах за пять лет и старая фотография, где мы с мамой красили крыльцо, обе в пятнах зелёной краски. На обороте мама написала: «Если начнут делить любовь квадратными метрами, покажи Лене, что она ничего не выдумала». У меня задрожали губы, и я сжала их, чтобы не заплакать прямо в зале.

Судья не хлопнула ладонью по столу, не объявила мгновенную победу. Она отложила рассмотрение, приняла документы к изучению и сухо отметила, что обстоятельства давления на свидетеля и исчезновения бумаг могут стать предметом отдельной проверки. Всё было законно, без красивых слов. Но Павел уже сидел согнувшись, будто из него вынули ту железную уверенность, которой он давил меня все эти недели.

У выхода он догнал меня снова. На этот раз не было ни угроз, ни усмешки. «Я не думал, что она всё предусмотрела», — сказал он, и в этой фразе было больше правды, чем во всех его жалобах. Я посмотрела на брата и впервые не стала оправдываться. «Ты думал, что я промолчу», — ответила я…