Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное

Она вынесла сестре горячего чаю в старой кружке. Марина взяла ее дрожащими руками, отпила, поглядела на сестру еще раз и что-то в этом взгляде было, будто она впервые за много лет увидела не соперницу, не помеху, а человека, которого предала. Но было поздно.

Она повернулась и пошла прочь по заснеженной улице, сгорбленная темная фигурка, что медленно растворилась в сумерках, как когда-то растворилась в них другая, отвергнутая душа. Олеся смотрела ей вслед, пока та не скрылась. Не с торжеством — с тяжелой, окончательной ясностью.

Потом закрыла дверь, прошла в теплую горницу. Соня подбежала, обхватила за ноги. На стене, на почетном месте, в новой рамке под стеклом висела старая заламинированная фотография, та, что прошла с Олесей через полмира, через неволю, через метель, через смерть.

Молодая Оксана на крыльце и маленькая Олеся рядом. А теперь под ней на том же крыльце, только настоящем, живом, стояли уже двое, Олеся и Соня. И баба Галя, знахарка, что связала эти два поколения, вернув душу назад в остывшее было тело.

За окном шел снег, тот же самый снег, что однажды чуть не стал Олесе саваном. Но теперь он ложился на крышу родного дома, на ульи, укрытые к зиме, на протоптанную к колодцу тропку и был не страшен. Потому что там, где есть свой дом, свои люди — по правде, а не по названию, и человек, готовый вытащить тебя из любого сугроба, там никакая метель не сможет засыпать навсегда.