Свекровь приехала «похозяйничать» и оставила невестке список из двадцати дел, но один телефонный разговор изменил её планы.

У свекрови дернулся глаз. Людмила Васильевна замерла посреди просторной, залитой утренним светом кухни. Рука с зажатым в ней смартфоном медленно опустилась.

Максим, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо заныл: «Мам, ну чего она там? Совесть совсем потеряла? Ты ей сказала, чтобы пулей домой летела?

Я с голоду пухну, у меня сахар падает. Ты яйца хотя бы пожарь для ее приезда. А я лягу, у меня спина чего-то ноет со вчерашнего».

Он развернулся и уже сделал шаг в сторону гостиной, где его ждал спасительный, продавленный анатомическими особенностями тела диван. В этот самый миг в голове Людмилы Васильевны что-то сдвинулось. Будто огромная ржавая шестеренка в сложном механизме ее жизненных принципов внезапно сорвалась с крепления и покатилась вниз, сминая бурьян кем-то установленных правил.

Перед ее глазами вспыхнула картинка из прошлого. Вынырнула откуда-то из самых глубин памяти. Из того времени, которое она так тщательно пыталась забыть.

Тридцать лет назад. Обычная малогабаритная квартира на окраине. Ей двадцать пять.

Она только пришла с ночной смены на хлебозаводе. Спина гудит, ноги отекли, глаза слипаются. И тут звонок в дверь.

На пороге стоит ее законная свекровь Галина Ивановна. Женщина-кремень, женщина-монумент. Галина проходит в крошечную съемную квартиру, брезгливо морщит нос и проводит пухлым указательным пальцем по крышке пузатого старого холодильника.

«Снова все пылью заросло, Людочка. Муж в грязи сидит, пока ты прохлаждаешься». Ядовитые слова так и льются из перекошенного рта.

А молодой муж Сережа, отец Максима, лежит в трусах на продавленной тахте, лузгает семечки в газетку и смотрит хоккейный матч. Да еще и вставляет свои пять копеек: «Мам, да она вообще распустилась.

Ты бы показала ей, как суп варить, а то вчера не досолила».

И молодая Люда, глотая слезы обиды, берет в руки вонючую серую тряпку и идет тереть плинтусы. Она трет их и мечтает.

Мечтает, как бросит эту тряпку мужу в лицо, наденет единственные выходные туфли на каблуках, хлопнет дверью и пойдет в ту стекляшку-кафешку на углу. Сядет у окна, закажет пирожное «корзиночка» и кофе в чашке из тонкого фарфора. Будет сидеть вся такая гордая и красивая.

А эти двое пусть в своей пыли сами ковыряются. Она мечтала об этом каждые выходные. А потом годы пролетели, как курьерский поезд.

Сережа постарел, отрастил живот, пересел с тахты в кресло. Свекровь Галина упокоилась с миром, так и не дождавшись достаточно чистых плинтусов. А Людмила так ни разу в то кафе не сходила.

Ни разу…