Свекровь решила, что после нашей ипотеки мы должны платить ещё и за квартиру её дочери

Олеся почувствовала не горячий гнев, а холодное, почти ясное изумление. Перед ней сидела женщина, которая всерьёз предлагала им после трёх лет отказов, ночных смен, дополнительных заказов и проданного отцовского гаража продолжить жить на сжатых зубах, чтобы Марина спокойно платила за светлую квартиру и выбирала дорогой диван. Это даже наглостью назвать было мало. Наглость всё-таки предполагает границы, а Лариса Петровна, казалось, не подозревала об их существовании.

Тарас резко отодвинул стул. Ножки неприятно скрипнули по линолеуму. Он поднялся и взял файл двумя пальцами, как берут грязную тряпку, после чего бросил его обратно к чашке матери.

— Мам, ты вообще слышишь, что говоришь? — его голос стал низким, тяжёлым. — У тебя ничего внутри не трескается от таких предложений?

Лариса Петровна отпрянула, и лицо у неё пошло пятнами.

— Вот как ты с матерью разговариваешь? Я тебя растила, ночами не спала, а ты мне хамишь? Я пришла с семейным вопросом, по-человечески пришла!

— По-человечески? — Тарас коротко усмехнулся. — Когда бабушкину квартиру продала и всё Марине на первый взнос отдала, ты обо мне как о человеке вспомнила? Когда я к бабушке каждый вечер ездил, а Марина своими делами занималась, мы тогда тоже семьёй считались?

— Не смей! — взвизгнула Лариса Петровна и ударила ладонью по столу. Пиалы тонко звякнули. — Квартира была моя по закону. Как захотела, так и распорядилась. Я мать, я лучше знаю, кому нужнее. А ты жадный стал. Подкаблучник, вот кто!

Олеся уже вдохнула, готовая ответить так, чтобы каждое слово легло точно по месту. Но Богдан Степанович поднял руку не резко, а спокойно. Он взял салфетку, вытер усы, сложил бумагу в аккуратный квадратик и отложил возле тарелки. Потом протянул руку к файлу.

— Тарас, сядь, — сказал он мягко. — На мать кричать не надо. Давай посмотрим спокойно…