Сын каждый раз боялся поездки к бабушке, но Надя слишком поздно поняла, что это были не капризы.

К семи часам кухня пахла овсянкой и кофе. Виктор появился ровно в семь пятнадцать: выбритый, в рубашке, застегнутой на все пуговицы. Он работал инженером в проектном бюро, уходил к восьми и возвращался в шесть, как по расписанию. Спокойный, уверенный, немногословный.

За шесть лет Надя слышала, как он повышал голос, может быть, раза три. И то не на нее, а по телефону, когда что-то шло не так на объекте.

— Доброе утро, — сказал Виктор, садясь за стол.

Он всегда говорил «доброе утро» каждый день, ровным голосом, без интонации. Как будто отмечался.

— Доброе. Каша на плите, кофе сейчас будет.

— Артем встал?

— Еще спит. Разбужу через десять минут.

Виктор кивнул и раскрыл телефон. Новости, почта, прогноз погоды.

Завтрак проходил в тишине. Не враждебной — просто привычной. Они давно перестали разговаривать по утрам о чем-то, кроме расписания: кто забирает Артема из детского сада, нужно ли что-то купить, во сколько ужин.

Надя иногда думала, что их семья работает как механизм: точно, слаженно и без лишних деталей.

Она работала в городской библиотеке на полставки, с десяти до трех. Эту работу нашла еще до свадьбы и осталась, хотя Виктор говорил, что может обеспечить семью один. Надя держалась за библиотеку не ради денег. Ей нравились тишина читального зала, запах книг, разговоры с пожилыми посетительницами, которые приходили за любовными романами и оставались поболтать.

Это было ее пространство, в котором никто не давал советов.

В восемь пятнадцать Надя вывела Артема из подъезда. Мальчик шел молча, держал ее за руку и смотрел под ноги. До детского сада было десять минут пешком: мимо хлебного магазина, через двор с голубятней, вдоль школьного забора.

— Артем, ты чего грустный?

— Не грустный.

— А какой?

Он пожал плечами.

Пять лет — возраст, когда слов для своих состояний еще не хватает, а чувства уже есть. Надя присела перед ним, поправила шапку.

— Живот болит?

— Нет.

— Сейчас нет?