В день рождения сын оставил меня в старом доме в глухом селе, не зная, кто живёт рядом

— Не надо втягивать сестру, — резко сказал Сергей.

Анна, моя младшая дочь, жила на съемной квартире с мужем и сыном. Мы виделись нечасто: работа, школа, их вечная нехватка денег. Сергей всегда говорил, что она только жалуется и ничего не делает. А он помогал. Он приходил ко мне, чинил кран, покупал лекарства, отвозил в поликлинику. Я привыкла ему доверять.

— Я сама решу, кому звонить.

Я нажала на экран, но телефон показал одну полоску связи и тут же погас. Утром я забыла зарядить его полностью. Сергей заметил это и усмехнулся одними губами.

— Тут связь ловит у магазина. В километре отсюда. Дойдешь.

— Ты не можешь меня здесь оставить.

Он открыл багажник, вытащил мой чемодан и поставил его у обочины. Колесики скрипнули по гравию.

— Могу, мам. Иначе ты опять начнешь манипулировать. Сердце, давление, слезы. Я устал.

Слово «устал» он произнес так, будто это я двадцать лет забирала у него жизнь, а не он у меня — последние силы.

Я шагнула к нему.

— Сережа, посмотри на меня.

Он не посмотрел.

— Мне надо ехать. Оксана ждет.

— Сегодня мой день рождения.

— Вот именно. Начни наконец жить для себя.

Он сел в машину. Я успела схватиться за ручку пассажирской двери, но он заблокировал замки. Через стекло его лицо стало плоским и чужим.

— Не устраивай сцену.

— Сынок…

Это слово вырвалось само. Жалкое, старое, с дрожью. Сергей дернулся, но не открыл дверь. Машина сдала назад, развернулась, едва не задев лопухи, и поехала к дороге. Я стояла, прижав к груди сумочку, и смотрела, как красные задние огни мелькают между кустами. Потом они исчезли.

Тишина опустилась сразу. Такая глубокая, что я услышала, как в траве щелкает кузнечик и как внутри меня стучит кровь.

Я долго не двигалась. Ветер забирался под блузку, холодил спину. Потом ноги сами подогнулись, и я села прямо на чемодан. Подарок. Сын подарил мне разваленный дом и одиночество.

Сначала я не плакала. Слезы будто застыли где-то внутри. Я открыла сумочку, достала телефон, нажала кнопку. Черный экран. Я постучала по нему пальцем, как будто он мог пожалеть меня и включиться.

Надо было идти к магазину. К людям. К связи. Но я сидела, глядя на заколоченное окно, и думала о том, как утром вынула из шкафа пирожки, приготовленные для Сергея. С капустой, как он любил в детстве. Он даже не взял. Сказал: «Не надо, мам, у нас диета».

В доме что-то шуршало. Может, ветер. Может, крысы. Я поднялась, подхватила чемодан и подошла к крыльцу. Доски жалобно скрипнули. Ключ вошел в замок не сразу; пришлось повозить, потянуть дверь на себя. Она открылась с таким стоном, будто ее разбудили после долгой болезни.

Внутри было темно и сыро. В сенях валялись обрывки газет, старые резиновые сапоги, треснувшая банка. На стене висел выцветший календарь с давно прошедшим годом. Я сделала шаг, и под ногой хрустнуло стекло.

— Господи, — выдохнула я.

В комнате стояла железная кровать без матраса, стол с облупившейся клеенкой и печь, покрытая серой пылью. Потолок в углу провис, по стене тянулись темные потеки. Я провела пальцем по подоконнику, и на коже осталась черная грязь.

Мне стало так страшно, что я почти обиделась на собственное тело: сердце бухало, колени тряслись, рот пересох. Я всегда считала себя не слабой. Работала продавщицей, потом администратором в маленькой парикмахерской, хоронила мужа, поднимала двоих детей, терпела безденежье, ремонты, болезни. Но сейчас я стояла в развалине и чувствовала себя старой девочкой, которую забыли на остановке.

Снаружи скрипнула калитка.

Я замерла…