Во время обстрела солдат упал в старую криницу и увидел на дне то, чего никак не ожидал

Дверь захлопнулась. Цепочка звякнула. Ключ снова провернулся в замке.

Даниил ещё долго стоял, не двигаясь. Потом медленно опустил пакет на коврик и провёл ладонью по лицу. Пальцы казались ледяными, хотя в подъезде было душно. Во рту появился неприятный металлический привкус.

Две недели назад мать сама позвонила ему поздно вечером.

— Даня, только Ларисе пока не говори, — шептала она в трубку. — Она опять начнёт нервничать. Мне нужно с тобой поговорить. О бабушкином доме.

Он ехал в переполненном автобусе, зажатый между женщиной с тяжёлыми сумками и подростком с рюкзаком. Связь прерывалась, мотор ревел, люди толкались.

— Мам, что случилось?

— Не по телефону. Там надо кое-что найти. Старые документы, кажется. Я уже сама плохо помню.

Он обещал приехать в выходной. Но в тот день у матери резко поднялось давление, Лариса вызвала врача, потом начались её привычные упрёки: «Ты появляешься только тогда, когда тебе удобно». Разговор о доме снова отодвинулся.

Бабушкин дом стоял на окраине старого посёлка, который давно сросся с городом, но всё ещё жил собственной неспешной жизнью. Там были низкие заборы, яблони, облезлые скамейки, дворовые собаки и женщины, которым было известно не только кто к кому зашёл, но и в каком настроении вышел. После смерти бабушки дом пустовал. Мать никак не могла решить, продавать его или оставить. Лариса настаивала на продаже, а её муж Глеб повторял, что «мертвое имущество надо превращать в живые деньги». Даниил обычно молчал. Ему было жаль не столько стены и землю, сколько запах сушёной мяты в холодной прихожей, скрип половиц, светлое пятно на стене от старой иконы и колодец во дворе, который дед когда-то накрыл неподъёмной бетонной плитой.

В детстве им строго запрещали подходить к этому колодцу.

— Там глубоко, — предупреждала бабушка. — Соскользнёшь — и никто не услышит.

Плита лежала неровно, заросшая мхом. Рядом росла дикая груша — мелкая, кислая, упрямая. Даниил помнил, как в последний год перед исчезновением отца тот сидел под этой грушей и курил одну сигарету за другой. Даниил тогда был подростком и ненавидел его так сильно, что даже произносить его имя не хотел.

Отец пропал внезапно. Не умер, не уехал официально, не оставил прощального письма. Просто однажды не вернулся домой. Мать сказала, что он сбежал из-за долгов. Лариса плакала почти неделю, а потом будто резко повзрослела: стала резкой, хозяйственной, обидчивой, всегда готовой обороняться. Даниил молча копил злость. Со временем она затвердела внутри, как неправильно сросшаяся кость.

На следующий день после того, как Лариса не пустила его к матери, Даниил отправился к нотариусу.

Приёмная оказалась тесной: искусственное растение в углу, табличка с просьбой надеть бахилы, часы на стене, которые тикали слишком громко. Женщина за стойкой равнодушно листала журнал записей.

— Фамилия?

— Жаров Даниил Романович. Мне нужно узнать, оформлялись ли у вас вчера или позавчера документы с участием моей матери, Веры Павловны Жаровой.

Секретарь подняла глаза.

— Вы записаны?