Ворона три месяца садилась на крышу одной машины на штрафстоянке. Когда вскрыли — ПОСЕДЕЛИ от увиденного

Домой она вернулась позднее обычного. Марина уже ушла, оставив на плите суп и кашу. Павел не спал. Лежал на высокой подушке и смотрел в потолок, словно там, на белой штукатурке, можно было прочитать, сколько ещё ждать.

— Паша, — сказала Галина Даниловна, снимая платок. — У меня сегодня день был такой, что не поверишь.

Он медленно повернул голову.

— Расскажи.

Она села рядом с кроватью и рассказала всё: про серьгу, про молодого следователя, про тайник, про переноску в багажнике, про то, как ворона каркнула и улетела. Павел слушал молча. Его здоровый глаз был ясным, внимательным, почти прежним.

Когда она закончила, он долго не отвечал. Потом прошептал:

— Ты сегодня другая.

— Какая ещё другая? Уставшая.

— Нет. Как раньше.

— Это когда?

— Когда молодая была. Глаза такие.

Галина Даниловна тихо засмеялась.

— Нашёл молодую. Шестьдесят два года, спина болит, руки мёрзнут.

— Всё равно.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Спи, Пашенька. Завтра опять рано вставать.

Утром Коваль приехал за ней сам. Кравченко, узнав, что следователь просит отпустить сторожа, только махнул рукой и велел вернуться к обеду, если получится.

Жена Литвиненко жила в старом доме на третьем этаже. Дверь открыла невысокая женщина примерно тех же лет, что Галина Даниловна, только казалась старше из-за напряжённого лица и слишком тщательно уложенных крашеных волос.

— Андрей Назарович? — произнесла она настороженно.

— Здравствуйте, Вера Григорьевна. Это Галина Даниловна, она работает на стоянке, где сейчас находится машина Романа. Можно войти?

Женщина отступила в сторону.

— Заходите.

На кухне она поставила чайник, не спрашивая, будто любой серьёзный разговор должен был сначала пройти через этот привычный жест. Села напротив, руки сцепила на столе.

— Я приехал не с хорошей новостью и не с плохой, — сказал Коваль. — Я привёз вещь. Посмотрите, пожалуйста.

Он достал пакет и положил серьгу на ладонь.

Вера Григорьевна побледнела. Пальцы её поднялись к губам.

— Это… моя. Бабушкина. Где вы её нашли?

— На капоте машины Романа. Когда вы видели её в последний раз?

— До исчезновения. В феврале точно была в шкатулке. Две серьги. Потом, уже весной, я полезла — одной нет.

— Роман мог взять?

— Нет. Он никогда не трогал мои вещи. Никогда.

— Кто-то ещё бывал дома?

— Никого. Мы почти никого не принимали.

Она смотрела на серьгу так, будто маленький розовый камень держал в себе целые месяцы её бессонных ночей…