Ворона три месяца садилась на крышу одной машины на штрафстоянке. Когда вскрыли — ПОСЕДЕЛИ от увиденного

— Это ты принесла? — тихо спросила она, обернувшись к вороне.

Птица молчала. Смотрела прямо, не моргая.

Галина Даниловна долго стояла над капотом и думала, брать серьгу или не трогать. Возьмёт — скажут, присвоила чужое. Оставит — кто-нибудь заметит, унесёт, и потом уже ничего не докажешь. В конце концов она достала старый кнопочный телефон и сфотографировала находку. Снимок получился мутный, но серьгу и ветки разобрать было можно.

Вечером, когда Арсен Ильич приехал на последнюю проверку, она позвала его к седану. Он шёл недовольно, по дороге бурчал, что ему ещё журнал закрывать, но у капота всё же наклонился.

— Ну серьга, — сказал он. — И что?

— Ворона три месяца сюда прилетает. Я считала. Теперь ещё и это носит.

— Галина Даниловна, вороны блестящее любят. Утащила где-то, притащила куда понравилось. С детства такое помню.

— На одну машину из двух сотен?

— Я не птичий доктор.

— Узнай про Литвиненко. Что с ним стало.

— Зачем тебе это?

— Ильич, пожалуйста.

Кравченко посмотрел на её лицо: спокойное, усталое, без жалоб, но с той тихой твёрдостью, которую он уважал и немного опасался.

— Ладно, — сказал он. — Завтра попробую через справочную. Больше ничего не обещаю.

— Больше и не нужно.

Когда он ушёл, Галина Даниловна вернулась в будку, налила чай и стала греть о кружку пальцы. Последний год руки у неё мёрзли особенно сильно. Она смотрела на тёмный силуэт вороны и думала, что, возможно, всё это она сама выдумывает от усталости. Дома умирает муж, денег впритык, сил всё меньше, и вот она цепляется за чужую машину и птицу, чтобы не думать о своей беспомощности.

Но три месяца — это не случайность. Три месяца для вороны, для человека, для любой памяти — слишком много…