Враги были уверены, что избавились от моего друга навсегда. Сюрприз, который ждал меня при вскрытии его последнего груза
«Звони, только коротко, связь здесь дерьмовая». Я вышел из вагончика и набрал мамин номер на старом кнопочном телефоне, который служил мне верой и правдой уже восьмой год.
Мама — Нина Алексеевна Платонова, 62 года, бывшая медсестра районной больницы, диабет второго типа, инсулинозависимая. Она жила одна в нашем маленьком доме на Садовой улице в тихом провинциальном городке. Дом деревянный, четыре комнаты, яблоневый сад за забором и кот Барсик на подоконнике.
Всё, что у меня было в этом мире, умещалось в этих координатах. Мама взяла трубку после третьего гудка: «Феденька, ты?» Голос был родной, тёплый, но я уловил в нём лёгкую вибрацию, как будто она говорит, а сама прислушивается к чему-то за спиной.
Я сказал: «Мам, я задержусь на неделю, везу товарища домой, не волнуйся, всё хорошо. Как ты, инсулин есть?» Она помолчала на секунду дольше, чем обычно.
«Есть, Феденька, всё хорошо, приезжай скорее», — ответила она. Я списал эту паузу на помехи связи, списал и забыл. Но потом, через трое суток, когда я стоял посреди ночной трассы и смотрел на фотографию матери с замотанными скотчем руками, я вспомнил эту паузу.
Я понял, что она уже тогда хотела мне что-то сказать, но не могла. Рядом с ней уже кто-то стоял. Я выехал на рассвете, машина тянула ровно, двигатель гудел привычной басовитой нотой.
Я чувствовал грузовик кожей, как продолжение собственного тела. Пятнадцать лет за рулём дают такую связь с техникой, какую не дадут никакие курсы. Я знал каждый стук, каждый скрип, каждый перепад оборотов.
Машина была моим напарником, моим вторым «я», и сейчас мы вместе везли Лёху в последний путь. Гроб стоял в кузове, закреплённый ремнями к бортовым скобам. Цинковый, тяжёлый, запаянный по швам, а сверху лежал государственный флаг.
На борту грузовика висела чёрная лента. Я ехал медленнее обычного, не гнал, потому что это был не просто груз, это был мой друг. Первые сутки прошли без происшествий.
Я останавливался на заправках, ел армейские консервы в кабине, спал по три часа на обочине, откинув сидение. Дважды звонила мама и оба раза говорила одно и то же: «Всё хорошо, Феденька, жду тебя». И оба раза я чувствовал ту же странную напряжённость в её голосе, но уговаривал себя, что это моя собственная усталость и нервы.
На вторые сутки на блокпосту дорожной полиции произошло первое, что заставило меня насторожиться по-настоящему. Двое патрульных в жёлтых жилетах подошли к кабине, посмотрели документы и увидели сопроводительный лист на перевозку тела. Они тут же козырнули: «Святое дело, братишка, езжай с Богом».
Они пропустили меня, даже не заглянув в кузов. И это было нормально: никто не проверяет гроб с погибшим солдатом, это негласное правило. Это табу, которое чтят даже самые продажные служители закона.
Но один из них, молодой сержант с рыжими бакенбардами, задержался у заднего борта. Он сказал напарнику негромко, думая, что я не слышу: «Слышь, Петрович, а тяжеловат гробик-то для одного тела. Мы вчера такой же пропускали, так там двое несли, еле-еле».
Напарник отмахнулся: «Цинк тяжелый, не забивай голову». И они ушли. Я тронулся, но слова рыжего сержанта засели в голове как заноза.
«Тяжеловат», — вспомнил я, как четверо бойцов грузили гроб в кузов на базе. Они кряхтели, матерились, один уронил свой край и зашипел от боли в пальцах. Тогда я подумал, что это из-за металла и неудобной формы, но теперь задумался.
Леха весил 72 килограмма при жизни, а цинковый гроб стандартного образца — около 40 килограммов. Итого чуть больше ста килограммов. Четверо здоровых мужиков должны нести этот вес без особого труда.
Но они несли так, словно внутри лежал не человек, а тяжелый армейский двигатель. Я тряхнул головой и выругался вслух: «Хватит, Караван, ты устал, тебе мерещится». Но мерещиться не переставало, и к третьим суткам подозрения начали складываться в картину, которую я отчаянно не хотел видеть.
На третьи сутки, за 200 километров до города назначения, на промежуточной заправке ко мне подошел человек. Невысокий, плотный, в армейском бушлате без знаков различия, коротко стриженный. У него было лицо, на котором не читалось ничего запоминающегося.
Он предъявил удостоверение, которое я не успел толком рассмотреть, и сказал:
