Я думал, что хищник выводит меня в засаду стаи. Неожиданная развязка одного очень странного патрулирования

Матвеич видел это по цвету десен, бледных, почти белых, по тому, как ослабла дрожь в ее теле. Организм сдавался, экономил последние капли тепла для самого важного, для сердца. Все остальное уже было не в счет.

Он присел на корточки и медленно протянул руку. Не к лапе, к голове. Пальцы, грубые, потрескавшиеся, пахнущие ружейным маслом и табаком, коснулись мокрого загривка.

Волчица дернулась, слабо, как во сне. Верхняя губа чуть приподнялась, обнажив бледные десны и клыки, но на рычание сил уже не было. Из горла вышел только тихий сип.

— Тихо, девочка, — прошептал Матвеич. — Тихо, потерпи. Он оглянулся.

Седой стоял на краю оврага, неподвижный, как изваяние. Каждая мышца его тела была натянута до предела. Он смотрел на руки человека, касающиеся его волчицы, и внутри него, Матвеич чувствовал это кожей, шла война.

Инстинкт кричал: «Убей! Он трогает ее! Убей!» Но что-то другое, что-то более глубокое и древнее, чем инстинкт, держало его на месте.

Он привел этого человека сам. Он просил его о помощи, и теперь он стоял на краю и позволял ему прикасаться к самому дорогому, что у него было. Это стоило ему больше, чем любая схватка, больше, чем любая рана.

Матвеич повернулся к капкану, осмотрел его. Самоделка. Грубая, но эффективная.

Два мощных пружинных рычага, соединенных шарниром. Чтобы разжать их, нужны были обе руки и немалая сила. Он попробовал.

Уперся ладонями в рычаги и надавил. Ржавый металл даже не шевельнулся. Холодная сталь обожгла пальцы.

Он надавил сильнее. Руки соскользнули, содрав кожу на костяшках. Боль была резкой, яркой, но он ее почти не заметил.

Снова. Уперся коленом в основание капкана, всем весом навалился на рычаги. Жилы на шее вздулись. В глазах потемнело.

Металл скрипнул. Сдвинулся на миллиметр. И замер.

Не хватало сил. Ему шестьдесят три года, артрит в пальцах, стертые суставы, хроническая боль в пояснице от десятилетий ходьбы по лесу с тяжелым рюкзаком. Он был силен для своего возраста, но капкан делал не старик.

Капкан делал здоровый мужик с тисками и наковальней. И рассчитан он был на то, чтобы удержать зверя втрое сильнее человека. Он сел в грязь.

Дождь стекал по лицу, заливал глаза. Руки тряслись. Он посмотрел на волчицу.

Ее дыхание стало еще реже. Длинная пауза между вдохами. Слишком длинная.

Он посмотрел на логово под корнями. Волчата копошились все медленнее. Один из них, самый маленький, отполз от остальных и лежал неподвижно.

Мокрый, крохотный комок с закрытыми глазами. Он не пищал. Матвеич протянул руку и коснулся его.

Холодный, но живой. Под тонкой кожей, под прозрачными ребрышками, еще билось сердце. Еле-еле. Как пламя свечи на сквозняке.

Он стянул с себя штормовку, потом свитер. Холод вцепился в мокрую рубаху, прошел сквозь нее, как сквозь бумагу. Матвеич вздрогнул всем телом.

Зубы клацнули. Но он уже заворачивал волчат в свитер. Всех троих.

Осторожно, как заворачивал когда-то в пеленку своего сына тридцать лет назад. Ту же нежность вспомнили старые руки. Тот же страх.

Только сын вырос, уехал в Столицу, звонит раз в месяц, а эти трое слепых существ могли не дожить до следующего часа. Он засунул сверток с волчатами под рубаху, прижав к голому животу. Их маленькие тела начали медленно впитывать его тепло.

Один зашевелился. Ткнулся носом в кожу. Матвеич поморщился от щекотки и от чего-то еще, от резкого, болезненного чувства, которое сдавило горло.

Капкан. Надо решить проблему с капканом. Он снова посмотрел на стальные челюсти.

Голыми руками не разжать. Это факт. Инструмент в сторожке. До нее два часа.

Волчица не протянет два часа. Он огляделся. Камни, палки, корни — что угодно.

Ему нужен рычаг. Длинный, прочный, который можно вставить между пружинами и отжать. Он полез вверх по склону, скользя в грязи.

Волчата под рубахой запищали от тряски. Он прижал их рукой и выбрался наверх. Седой стоял там же.

Не двинулся ни на шаг. Матвеич прошел мимо него, почти коснувшись плечом. Волк не шелохнулся.

Только его ноздри дрогнули, втянув запах человека, смешанный с запахом его собственных детей. Лесник бросился к ближайшему завалу. Буреломы после зимних штормов были повсюду.

Он хватал ветки, ломал, пробовал на прочность. Гнилые, трухлявые, ломались как спички. Ему нужен был дуб или клен, твердая порода, способная выдержать давление и не расщепиться.

Он метался между деревьями, промокший до нитки, с голым торсом под тонкой рубахой, прижимая к животу теплый сверток с живым грузом. Минуты уходили. Каждая секунда стоила крови, в буквальном смысле.

Наконец он нашел. Обломок кленовой ветки толщиной в два пальца, длиной около полуметра — плотный, тяжелый, без трещин. Он схватил его и бросился обратно к оврагу.

Седой уже был внизу. Он лежал рядом с волчицей и вылизывал ее морду. Длинным шершавым языком проводил по ее закрытым глазам, по носу, по ушам, снова и снова, монотонно, ритмично, как метроном, как последнее, что он мог для нее сделать.

Матвеич сглотнул комок в горле и опустился на колени рядом с капканом. Руки уже не дрожали. Он вошел в то состояние, которое приходило к нему лишь в моменты абсолютной, предельной необходимости, когда тело перестает подчиняться страху и боли и начинает работать как машина….