Я думал, что тёща просто поживёт у нас пару дней, пока ночью не случилось нечто неожиданное

Но Олеся умела так смотреть в камеру, что даже простое полотенце становилось опаснее любого откровенного наряда. На втором снимке она стояла чуть боком, улыбалась уголком губ, будто знала, что он сейчас почувствует. И он действительно почувствовал.

Жар, тоску, обиду на расстояние. И резкое, почти болезненное желание, чтобы она была не за границей, не в гостиничном номере за тысячи километров, а здесь, в этой квартире, в их спальне. Рядом.

Он быстро набрал: «Ты просто издеваешься. Теперь я вообще ни о чём другом думать не смогу».

Олеся ответила: «Держись. Я тоже терплю. Люблю тебя».

«И я тебя», — написал он и убрал телефон в карман в тот момент, когда из коридора вышла Валентина Павловна.

Она уже переоделась. На ней были чёрные домашние брюки из мягкой ткани и свободная светлая блузка с небольшим вырезом. Ничего вызывающего.

Ничего такого, на что нормальный мужчина должен был бы специально обращать внимание. Но после фотографии Олеси голова у Романа была уже не совсем в порядке. Он слишком остро воспринимал детали.

Слишком остро чувствовал запах духов. Слишком остро замечал движение ткани, поворот плеча, линию шеи. И тут же злился на себя за это.

Валентина Павловна улыбнулась, будто ничего не заметила.

— Ну что, Рома, давай я займусь ужином.

— Не надо, правда. Можно заказать что-нибудь.

— Нет уж, — сказала она с мягкой категоричностью. — Я не для того ехала, чтобы ты снова ел из пластиковых коробок. Пока я здесь, хотя бы несколько дней будешь питаться как человек.

— Вы с дороги. Наверное, устали.

— Устала, — спокойно призналась она. — Но готовка меня не убивает. Скорее наоборот, расслабляет.

Она прошла на кухню так уверенно, будто хозяйничала здесь не первый раз.

Достала из сумки продукты — свежие овощи, куриное филе, сливки, зелень, специи, упаковку пасты и бутылку вина. Роман сел за барную стойку. Сначала просто, чтобы не мешать.

Потом, потому что на самом деле не хотел оставаться один в гостиной со своими мыслями. Валентина Павловна двигалась спокойно и ловко. Нож ритмично стучал по доске.

На сковороде разогревалось масло. В воздухе быстро появился запах чеснока, трав и чего-то домашнего, тёплого, нормального. После двух недель доставки и холодных перекусов это действовало почти неприлично приятно.

— Как день прошёл? — спросила она, не оборачиваясь.

— Как обычно последние две недели. С утра до вечера в созвонах и коде. Клиент меняет требования быстрее, чем мы успеваем их записывать.

— Бедный, — сказала она с улыбкой, но в голосе прозвучало настоящее сочувствие. — Олеся говорила, что ты совсем себя загнал.

— Я справляюсь.

— Мужчины всегда так говорят перед тем, как упасть лицом в клавиатуру.

Роман усмехнулся.

— Надеюсь, до этого не дойдёт.

— Не дойдёт. Я прослежу.

Она повернулась к нему и подмигнула. Свет кухни мягко ложился на её лицо. И в этот момент Роман вдруг заметил, насколько они с Олесей похожи.

Не чертами, нет, Олеся была ярче, резче, моложе. Но во взгляде, в манере улыбаться, в том, как Валентина Павловна чуть наклоняла голову, когда слушала собеседника, было что-то очень знакомое, что-то от Олеси. И это почему-то сделало ему не по себе.

«Достань, пожалуйста, бокалы», — попросила она. Роман встал, открыл шкафчик. Когда он передавал ей бокал, их пальцы на секунду соприкоснулись.

Обычное касание, ничего. Но после фотографии Олеси и трёх недель одиночества даже это обычное касание почему-то отозвалось в нём неприятно остро. Он резко убрал руку и сделал вид, что просто поправляет стул.

Валентина Павловна заметила. Или не заметила, он не понял. Она налила вино.

— Выпей немного, расслабит.

— Я уже пиво открыл.

— Пиво после такого дня — это не отдых, а капитуляция, — сказала она. — Вино хотя бы делает вид, что жизнь ещё красива.

Роман рассмеялся.

— Ладно, убедили.

Они говорили, пока она готовила: о проекте, о заграничном деловом центре, о том, как Олеся с детства не умела сидеть на месте. Потом Валентина Павловна сказала, что после развода привыкла жить одна, но иногда тишина в квартире становится слишком громкой. Эта фраза неожиданно зацепила Романа.

— Слишком громкой, — повторил он. — Хорошо сказано.

— Это не я придумала, — улыбнулась она. — Это жизнь придумала.

Роман смотрел на неё внимательнее. В её голосе на секунду появилась усталость.

Не дорожная — другая, глубже. Такая, которую люди обычно прячут за макияжем, шутками и привычкой держать спину прямо. Через полчаса ужин был готов.

На столе стояла паста в сливочном соусе с курицей и грибами, салат с рукколой, помидорами и пармезаном, бутылка красного вина. Кухня наполнилась запахом еды, и Роман вдруг понял, что действительно голоден. Не просто хочет что-то закинуть в желудок, а именно голоден, по нормальному ужину, по живому разговору, по ощущению, что рядом есть человек.

Голод был не только телесным. Ему не хватало обычного человеческого присутствия — не переписки, не созвона, не голоса в динамике, а того простого ощущения, что рядом кто-то двигается, режет овощи, открывает шкафчик, спрашивает о дне и не требует от него немедленно быть сильным.

Они сели друг напротив друга. Валентина Павловна ела аккуратно, неспешно. Роман сначала пытался держать приличный темп, но потом сдался и просто ел.

— Было вкусно. Очень. Невероятно, — сказал он искренне.

— Спасибо. Рада, что тебе нравится.

— Я уже забыл, как выглядит еда не из доставки.

— Это заметно.

— Настолько плохо?

— Рома, у тебя в холодильнике йогурт, яйца и кетчуп. Это не холодильник. Это сигнал бедствия.

Он усмехнулся. Олеся сказала бы примерно так же.

— Конечно, — добавила Валентина Павловна. — Она же моя дочь.

Она подняла бокал.

— За то, чтобы ты дожил до её возвращения в приличном виде.

— Отличный тост.

Они выпили.

Вино было лёгким, мягким, тепло быстро разошлось по груди. Не опьяняло, нет, просто снимало первый слой усталости. Тот самый, под которым обнаруживается второй, третий и ещё один… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇